Скажи (СИ)

Будто бы могла. Наивная. 
Его ладони врезались в дверь на секунду позже, чем она схватилась за холодный металл ручки. Загоняя в ловушку. Сжал пальцами худые хрупкие плечи и волчком развернул к себе. Противится, протестует – вырывается. Дёргает плечами, и это даёт нужный эффект – он отпускает. Просто чтобы не тратить нервы на то, чтобы сейчас усмирять её брыкания. 
А смотрит так, что из глаз искры сыплются. Мечет молнии, и Егор мог поклясться, что она уже несколько раз четвертовала его в своей голове. 
– Отойди, – цедит этот кристальный яд, густо стекающий по горлу. 
– Ты неправильно всё поняла, – он поднимает подбородок, смотря на неё сверху вниз. Не тот жест в такой ситуации, но это происходит на автомате, от бушующих эмоций, разрывающихся, пульсирующих в глотке.
Она отвечает идентично – вздёргивает свой. И злится. Так сильно злится. Так привлекательно злится, что хотелось закрыть её живой маленький рот прямо на этом месте, у этой чёртовой двери. 
Он смотрит на этот рот, когда она быстро облизывает губы и говорит. Что-то говорит о том, насколько сильно ей наплевать и что она ничего понимать вообще не хочет. 
И это так заводит его в один момент. Внезапно, совершенно не к месту, неожиданно. А потом он понимает, что слишком долго пялится на её губы, которые она старательно кривит, и возвращается к глазам. Ярко-горящим голубым глазам. И в них – вызов. Егор уже начал привыкать к нему, несмотря на то, что они знакомы всего ничего. 
– Выслушай меня, чёрт возьми. 
– Я не собираюсь ничего слушать, отойди! – кричит. 
Голос такой звонкий, что бьёт по ушам, множа боль, которая пока ещё отдалённо липла к вискам, и Егор хмурится, прикрывая глаза и облизывая губы. Её истерика начинает давить. 
– Это не я сказал, – голос спокойный. 
Этот тон – сплошной обман. Внутри он весь горит. И злится, и хочет. Спокойствия и её. 
– Я сказала. Мне. Наплевать, – с чёткой расстановкой. 
– Не будь такой упёртой дурой, пожалуйста! – рычит. 
– Перестану только после того, как ты превратишься из такой лицемерной сволочи в нормального человека. 
И он понял, что у неё напрочь сбитое дыхание. Пухлые губы приоткрыты. Нижняя – прокусана, и её венчает маленькое красное пятнышко. И, кажется, оно рвёт тонкую натянутую ниточку внутри Егора, и его выдержка проваливается в бездну так быстро, что он даже не осознаёт. Не успевает понять. Принять. 
Что это за чертовщина? Ах да. У него срывает крышу. Или как это назвать? 
Никак, потому что в голове одна мысль: наклониться и поцеловать. Сейчас. И, кажется, он двинулся к ней. Иначе почему в её глазах разлился страх такого огромного размера? 
Вжимается вся в эту стену. Надеется, наверное, что сможет пройти сквозь и убежит. 
Поздно. Никуда ты не денешься. 
И когда её холодное дыхание лёгкой плёнкой легло на его губы, он ощутил, насколько близко сейчас они друг к другу. И насколько он – к сумасшествию. 
Чего ты боишься, Марина? 
Марина. 
Егор смотрел в её глаза, пробуя на кончике языка имя, которое прежде почти не пытался произносить. Окунаясь в этот напуганный омут с головой. Он тонул. Пожалуйста, кто-нибудь, заставьте его понять это. Потому что он сам не понимает. 
Понимает только, что воздуха не хватает: он не дышит. Чтобы не спугнуть. Хотя куда сильнее? Она и так боится настолько, будто прямо перед её носом сейчас разворачивается конец света. 
Марина едва заметно качает головой. В глазах – голая паника. И это так сильно въедается в него, в самую суть, в нутро. Так, что он больше не может соображать. 
Будто до этого мог. 
Что это за чёртово влечение? Откуда оно сейчас такой силы в нём? 
А была ли разница? Никакой, потому что… 
Его губы коснулись её губ. И что-то внутри него – Егор был уверен, что это сердце, – подскакивает в кульбите. Его почти трясёт, несмотря на то, что это было настолько эфемерно, настолько легко. Это даже нельзя было назвать касанием в полной мере. Что-то похожее, но такое далёкое. Настолько, что хотелось больше. Сильнее. Чувственнее. Хотелось кусать, облизывать, обсасывать, целовать её губы. 
 
И она – слышит его мысли? – вдруг опускает ресницы. Осознанно, чёрт возьми, опускает, и подаётся на пару миллиметров вперёд – не больше. Большего и не нужно. И он захватывает её верхнюю губу, целуя. 
Одно прикосновение. Максимально долгое. Длившееся, кажется, целую вечность, которая в один миг оборвалась. 
Марина распахивает глаза. Видимо, осознала, что происходит. Осознала, и Егор был ей благодарен за это, потому что он ни черта не соображал уже давно. 
Тонкие ладони толкнули его в грудь едва ощутимо, но он сделал шаг назад на несгибающихся ногах, не отрываясь от её глаз, которые опять до краёв заполнила паника. И всматривался в них до тех пор, пока те не исчезли – Марина юркнула в подъезд, казалось, за одно лишь мгновение. 
Этот поцелуй не из ряда тех, какие были у него раньше. Это не те эмоции, не те чувства. Не та девушка, совсем не та. Это – словно что-то новое, неизведанное, такое манящее, сладкое. Такое, что хотелось пробовать снова и снова. 
Губы до сих пор ощущали её рот. 
И, чёрт возьми, это вдруг отрезвило до такой степени, что он снова смог чувствовать. И первым, что он ощутил, была злость. Первобытная, чистая, острая, густая настолько, что заполняла всю голову. Мысли тонули в ней. Вместе с напряжением, которое резало низ живота. 
Чувства взяли верх, и сжатый кулак тяжело обрушился на дверь, по другую сторону которой послышалось эхо, отразившееся от стен и утонувшее в лестничных маршах.
  
Глава четвёртая
 
Марина завязала белый кружевной фартук за спиной, поправила подол юбки тёмно-синего платья и взглянула на себя в зеркало. Затянула банты, удерживающие русые, завитые в кудри волосы в двух высоких хвостиках, и в очередной раз оглядела себя, надеясь остаться довольной получившимся результатом. 
Было… неплохо. 
Чёрт возьми, она мечтала надеть эту форму десять школьных лет. Конечно было неплохо! 
Повернула голову сначала в одну сторону, затем в другую, совсем немного, проверяя, ровно ли нанесён макияж. Параллельно взглянула на часы, висевшие на стене чуть правее. Через десять минут девушка должна была стоять внизу, у подъезда, откуда ее заберёт Диана, и они уже вдвоём поедут в школу – на линейку. 
Долгожданная линейка. 
Начало нового – последнего – учебного года. 
Боже, как же быстро летело время. Она вспомнила свой седьмой, восьмой класс. Вспомнила старшую школу, и на губы легла тень улыбки, которая тут же пропала: сегодняшний день был началом конца. 
Последний год. От очередного воспоминания о том, что это всё происходило в последний раз, захотелось снять с себя это платье, укутаться в одеяло, взять все свои детские игрушки и в обнимку с ними улечься на диван смотреть мультфильмы. Это было по-детски глупо, но это была именно та тонкая ниточка, которая хоть и нетвёрдо, но соединяла с детством. 
После этого года детство кончалось, и от этого становилось безумно больно. От того, что это совсем скоро ждёт Марину. Конец. Самый настоящий, горький, грустный конец маленькой уютной страны, имеющей простое название – «детство». 
А правда ли, что оно ещё не кончилось? Разве дети целуются, прижатые к подъездной стене, а потом изнывают от желания это повторить? 
Чёрт возьми!.. не то русло. Совершенно не то. 
Марина потёрла переносицу, зажмуриваясь. Вспоминая тот вечер. Вспоминая их поцелуй с Егором. Вспоминая его вкус, который почти пропал с языка. Вспоминая, как она разрешила ему поцеловать себя. Глупая. 
Глупая! 
Коснулась кончиками пальцев губ. Нижнюю тут же облизала. Чисто на рефлекторном уровне. Обхватила себя руками за плечи, ещё ярче хватаясь за тот вечер. Ругая себя. Но понимая, что ей хотелось этого. Хотелось ощутить, каково это – поцеловать его.