Брачная ложь (ЛП)

— Да, — говорит Чарльз, отпивая воду и пристально глядя на Майлза. Прежде чем они двое успевают сказать еще слово, вставляет мой отец.
— Я так рад, что мы все смогли пообедать сегодня, — весело говорит он. Но опять же, мой отец всегда весел.
Основатель одной из крупнейших благотворительных организаций в Европе, он пережил немало трудностей. После того как моя мать умерла, рожая меня, он сделал себе имя как филантроп. Мы не были богаты - более того, до нескольких лет назад у нас почти не было денег. Мой отец настаивал на том, что нам не нужно много денег, чтобы жить. Я выросла, работая в столовых по всей Европе, жила в Лондоне и ходила в обычную школу. Никаких нянь, никакой помощи по хозяйству. Только двухкомнатная квартира и много фасоли на тостах.
  
Но благодаря своей работе Деверо стал чем-то вроде знаменитости. О нем писали во всех крупных изданиях как о человеке, способном изменить мир к лучшему, что, конечно же, привело к еще большей известности и знакомствам с такими людьми, как Чарльз Рейвэдж. Мой отец считал, что эти связи принесут больше денег в его благотворительные фонды, что и произошло. Как только его стали узнавать, как только он оказался в одной комнате с самыми влиятельными людьми мира, он начал получать крупные пожертвования просто благодаря своему остроумию и обаянию.
Большая часть этих денег была вложена в благотворительный фонд, но мой отец впервые повысил зарплату себе, а также всем своим сотрудникам. Вместо того чтобы отдавать большую часть зарплаты на благотворительность, как он делал это на протяжении десятилетий, он наконец-то смог отложить часть денег для себя.
Таким образом, хотя у нас не было кучи денег, мы имели достаточно средств, чтобы чувствовать себя комфортно. Я не удивлена, что Чарльз помогает ему управлять своим новообретенным успехом. В конце концов, мой отец даже не знает, как выписать чек, а все благотворительные организации за последние пару лет получили огромный приток пожертвований. Его состояние уже довольно внушительное, и я рада, что у него есть кто-то, кто помогает ему во всем.
После очередного напряженного взгляда Майлза разговор течет легко. Каждые пару минут я украдкой бросаю взгляд на человека справа от меня, и каждый раз его глаза устремлены на меня.
Обвиняющие, бурные, темные.
В прошлом году я мельком видела его угрюмость, но сейчас он выглядит так, будто вот-вот разобьет стакан в своей руке.
Я заказываю салат с козьим сыром, а Майлз - стейк средней прожарки. Наши отцы заказывают лобстера. Я ем быстро, и напряжение нарастает с каждой минутой, пока наши отцы рассказывают о своих недавних отпусках. Мой отец сейчас живет в Париже, где он родился, хотя я выросла в Лондоне, откуда родом моя мать. Мне нравится эта связь с ней. И я знаю, что мой отец тоже наслаждался этим, когда я была маленькой. Это то, чего бы она хотела.
Они были женаты десять лет до рождения меня, и после ее смерти он так и не женился снова, несмотря на мои уговоры.
Она была любовью всей его жизни.
Может быть, и мне когда-нибудь повезет найти такую любовь.
Через несколько минут Майлз наклонился ко мне на несколько сантиметров и заговорил.
— Ходила нагишом купаться в каких-нибудь фонтанах в последнее время? — спрашивает он, вытирая рот и хмурясь.
— Не в последнее время, нет. Я слишком боюсь, что меня будут беспокоить сварливые бизнесмены.
— Ах. Ну, если тебе от этого легче, я не бродил по Парижу посреди ночи. Слишком боюсь, что меня оскорбят раздражающие обнаженные женщины.
 Он меня оскорбляет? Или флиртуешь со мной? 
С ним трудно сказать.
— Что ж, тогда хорошо, что ты ушел вовремя. Я слышала, что в Париже полно таких женщин, как я. Я бы не хотела, чтобы ты возненавидел этот город сильнее, чем сейчас.
В его чертах мелькает что-то вроде удивления. Его глаза блестят, когда он оценивает меня. — Знаешь, ты, должно быть, одна из самых интересных женщин, которых я когда-либо встречал, Эстель.
— Стелла, — напоминаю я ему. — И благодарю тебя. Я ненавижу скучных людей. Показательный пример, — добавляю я, глядя на него.
— Я никогда не говорил, что интересная — это комплимент, — бормочет он.
Я пожимаю плечами. — Лучше быть интересной , чем скучной, на мой взгляд.
Он быстро смеется, но затем его рот плотно закрывается. Он выглядит почти уязвимым, когда произносит следующее предложение.
— Я полагаю, быть интересным — это привилегия. Некоторым из нас приходится оставаться незамеченными, как бы мы ни хотели другого.
— Ну, может быть, тебе станет легче, если я скажу , что на самом деле я не думаю, что ты скучный. Ты просто хочешь, чтобы люди так думали.
Он выгибает бровь, накалывая кусок стейка, медленно пережевывая его, переваривая мои слова. Я изучаю, как дрожат его челюстные мышцы, когда он жует. То, как двигается его рот. То, как его длинные пальцы крепко сжимают вилку и нож. Образ поедания Майлза Рейвэджа очень эротичен.
 О, черт возьми. Что со мной не так? 
Я жду его ответа. Мне не нравится эта игра в ментальный футбол, в которую мы играем. Это заставляет меня чувствовать себя неловко. Я горжусь тем, что знаю, кто я и за что выступаю, и уж точно знаю, как вести себя с мужчинами. В юном возрасте мне пришлось научиться отмахиваться от язвительных комментариев, как справляться с миром, ориентированным на мужчин, и как находить свои уникальные сильные стороны. Мне не привыкать к мужчинам, насмехающимся надо мной, и большую часть времени я могу сохранять ясную голову.Сообразительная.
Так меня любил называть отец. Быть пышной женщиной больших размеров означало, что я потратила свои двадцать с небольшим на то, чтобы научиться завоевывать уважение людей. Поскольку большинство людей не уважали молодых, амбициозных женщин, особенно женщин с телом, которое не вписывалось в представление общества о приемлемости, мне пришлось научиться уравнивать правила игры. Это означало научиться убеждать людей в их чуши.
Это было особенно важно в последнее время, когда люди так интересовались нашей семьей и тем, чем мы занимаемся. Я ничего не могла принять на свой счет, поэтому у меня была толстая шкура.
Но по какой-то причине рядом с Майлзом мне кажется, что моя голова зарыта в песок. Все остроумные замечания, которые у меня обычно так хорошо получается, теряются где-то между мозгом и языком. Колкости и уколы, которые обычно приходят легко, отходят на второй план, как только я смотрю в его яркие зеленые глаза.
 Почему это? 
Все мое тело покалывает, когда я думаю о том, каково было быть прижатой к его телу в этом такси. Как его руки скользнули по моим бедрам, залезли под рубашку и коснулись пальцами моей кожи. Ощущение было такое, будто мой позвоночник ударили током. Каким твердым он был под моей рукой, как будто он хотел меня так же сильно, как и я его.
Я ненадолго закрываю глаза, думая о том, как резко он меня оттолкнул, о стоическом выражении его лица, когда такси умчалось.
Это было полный отказ.
Когда Майлз заканчивает жевать, он мычит.
— Похоже, ты потратила некоторое время на то, чтобы сжать меня в идеальную маленькую коробочку. Что еще ты заметила во мне? — бормочет он хриплым голосом.
 Мои щеки горят.  
— Я легко читаю людей, вот и все, — объясняю я, вытирая губы салфеткой.
Его глаза слегка сужаются, когда он смотрит на меня. — И я тоже легко умею читать людей, Эстель.
— Пожалуйста, зови меня Стелла.
Наклонив голову, он кладет вилку и нож на тарелку и осматривает меня. Моя кожа покрывается мурашками, когда они пробегают по моей шее, груди, до колен и обратно до моего лица.
  
— Почему твое настоящее имя тебя так беспокоит? — Я открываю рот, чтобы возразить, и внезапно чувствую жар и покраснение. Это не имя. Это тот, кто называл меня этим именем. Но прежде чем я успеваю ответить, он тихо рассмеялся. — Это красивое имя. Знаешь ли ты, что на латыни это означает «звезда»?