Выбор Геродота

Тогда он его окликнул:
— Эй, друг! Иди к нам.
Аэд подошел — худощавый, неуклюжий, с мягкой юношеской бородой.
— Как тебя зовут? — спросил Паниасид.
— Херил.
— Ты откуда?
— С Самоса.
— Как сюда попал?
— Приплыл на агон.
Сжатые ответы саммеота выдавали его смущение, что было совсем не похоже на только что закончившего блестящее выступление чтеца. Он то и дело бросал любопытные взгляды на Агесию — островитянка ему явно нравилась.
— Что ты читал? — спросил Паниасид. — Я знаю много поэм, но ни в одной из них не говорится о войне варвара с Афинами.
— Собственное творчество, — смущенно ответил саммеот. — Еще даже название не придумал. Ну, может быть, так поэму и назову: "Персидская война"…
— Как ты смог так точно описать народы, которые шли с армией Ксеркса на Элладу? — не унимался Паниасид. — Ведь ты в то время был еще мальчишкой.
— Отец служил кормчим на корабле Филака, сына Гистиея, который захватил один из кораблей Фемистокла во время битвы при Сал амине. Он мне про войну и рассказывал.
Паниасид взял его за локоть.
— Пойдем-ка со мной, нам надо выпить…
Саммеот с галикарнасцем отправились в ближайший кабак, чтобы отметить знакомство. Геродот и женщины вернулись домой. Вскоре агора опустела.
Паниасид появился поздно вечером — нетрезвый и возбужденный. Раздевшись, рухнул на кровать. В кабаке он откровенно говорил с Херилом о войне, то ругался, то вытирал слезы. Перед глазами вставали тени прошлого. Даже вино не помогло снять нервное напряжение, поэтому сон не шел.
"Солимские горы от нас совсем недалеко — на востоке Ликии, — думал Паниасид, заложив руки за голову. — Армия Ксеркса должна была пройти мимо них по дороге из Криталл в Карию".
Мысленно бывший такабар снова вернулся к событиям двенадцатилетней давности, в пору своей боевой молодости. Вспоминал друзей, походную жизнь, сражение на Несте. Ему слышался яростный шум стычек, мелькали обрывки бесед, лица…
Внезапно Паниасид сел. Кулаки сжались сами собой.
"Нест! Горбоносый! Менон!"
Бок резануло болью, словно под ребра только что вонзилась смертоносная сталь. Он лихорадочно огляделся, со страхом ожидая, что увидит трупы Эвхида и Эвнома — и не увидел никого. Только тогда отпустило.
Остаток ночи Паниасид провел в перистиле.
Сомнений не было: пикет у костра вырезали именно Менон и его гоплиты. Неважно, кто и на чьей стороне тогда сражался. Заколоть исподтишка — это подлость, которую нельзя оставить безнаказанной.
Иола не трогала мужа, понимая, что разговоры о войне бесследно не проходят. Просто молча поставила перед ним кувшин со свежей водой, после чего вернулась в гинекей.
3
Утром хмурый, невыспавшийся Паниасид застал жену на кухне.
Иола держала обеими руками сито, в то время как Агесия ссыпала в него муку из амфоры. Поднимаясь белым облачком, мучная пыль оседала на одежде и лицах женщин.
Это не помешало ему обнять Иолу сзади.
— Уйди, не мешай. — Жена вяло сопротивлялась.
Тогда Паниасид сжал ее еще крепче.
— Сходи за водой, — попросила Иола Агесию.
Кусая губы, островитянка подхватила гидрию. Стремительно вышла из кухни.
Супруги посмотрели ей вслед.
— Ты ничего не замечаешь? — спросила Иола.
— Например, что? — Паниасид шутливо укусил ее за шею.
— Как она на тебя смотрит.
— И как?
— Словно тебя медом обмазали.
Паниасид повернул Иолу к себе лицом.
— Ты — моя жена, и я тебя люблю. Буду любить всегда, кто бы и как на меня ни смотрел.
Поцеловал ее в губы, а она нежно прильнула к нему.
Ответив на поцелуй, спросила:
— Обещаешь?
Он смешно закивал головой.
— Дурак! — Иола оттолкнула мужа, сделав вид, что обиделась.
— Агесии сейчас тяжело. — Паниасид заговорил серьезно. — Я очень хорошо понимаю, что такое потерять близких. Сам лишился отца и чуть не лишился сына. Просто пожалей ее. Не осуждай за чувство ко мне, если ей так легче. Да, я все вижу, но не собираюсь отвечать взаимностью. Уверен — влюбленность пройдет, как только утихнет душевная боль.
 
Он снова поцеловал жену.
Сквозь щель между занавеской и аркой Агесия смотрела на супругов. Грустно, потерянно, безнадежно. Сделав над собой усилие, отдернула тяжелую ткань…
Облака разошлись, открывая россыпь звезд в ночном небе. Вокруг полной луны растекалось слабое сияние. Пламя битумных факелов высвечивало грубую кладку стен. По улице Лелегов крались тени запоздалых прохожих.
Стук дверного кольца спугнул сову с платана. Посветив незнакомцу в лицо, ойкет грубо спросил, что ему надо. После того как Паниасид назвал свое имя, дверь захлопнулась. С перистиля прозвучало: "Жди!"
Вскоре раб вернулся. Окинув гостя цепким взглядом, впустил его во двор. В прихожей предложил медный таз и кувшин с водой. Потом услужливо вытер ноги.
Мраморные плиты холодили босые ступни. Подсвеченные угольками тимиатериев лица нимф казались живыми. На толстом персидском ковре в андроне шаги Паниасида стали мягкими и беззвучными.
Менон удивленно смотрел на ночного гостя с клинэ:
— Я же сказал, что пришлю ойкета.
Паниасид уселся на клисмос.
Спросил в лоб:
— Ты участвовал в битве под Абдерами?
Гиппарх не торопился отвечать. Спустив ноги на пол, потянулся к наброшенному на спинку гиматию. Прежде чем ответить, взвесил последствия своей откровенности.
— Да.
— Значит, должен помнить атаку сатров.
Менон напрягся. Здесь явно что-то не так. Но что?
Выпрямив спину, Паниасид сцепил пальцы в замок. Старался казаться спокойным, хотя получалось плохо — ярость в глазах не утаишь.
Пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос звучал невозмутимо:
— Сатры толпой ворвались в лагерь. Бешеные, кровожадные… Мы выставили часовых, но не ждали нападения ночью. Дикари перешли реку там, где находился пикет из трех ополченцев. Потом их нашли — двое были мертвы, третий истекал кровью. Офицеры решили, что такабаров вырезали сатры. Правду знал только один человек…
Гиппарх неспешно поднялся, пытаясь сообразить, как себя вести. Значит, они тогда не до конца выполнили работу. Выживший — Паниасид. Бывший такабар хочет мести, для этого сюда и пришел.
Менон взял из круглой пиксиды щепоть ладана. Подойдя к тимиатерию, бросил кусочки благовония на тлеющие угли. Повернулся, чтобы сказать…
Удар в челюсть опрокинул его на пол. Раздался звон сбитого телом треножника. Гость навалился сверху, схватил за горло.
— Эвхид! Эвном! — орал ему в лицо Паниасид. — Молодые! А ты…
Внезапно за его спиной выросла фигура. Вспышка в глазах, тупая боль, беспамятство…
Очнулся Паниасид после того, как ему на голову вылили кувшин холодной воды. Он сидел на каменном полу со связанными руками. Спиной к стене.
— Еще? — спросил ойкет.
— Хватит, — ответил Менон. — Оставь нас.
Гиппарх пнул пленника ногой, чтобы убедиться, что тот в сознании. Паниасид поднял на него полные ненависти глаза.
Менон сел на корточки, поигрывая ножом.
Рявкнул:
— Болван! Кто тебе поможет, если не я?
Паниасид молчал. Он прекрасно понимал, что без гиппарха не сможет подобраться к Лигдамиду на расстояние удара. Эринии помутили его рассудок. Сначала нужно отомстить убийце отца, а Менон никуда не денется.
Следующий вопрос был задан примирительным тоном:
— Почему ты тогда не выдал меня персам?
— Офицеры в обоз приходили только за девками, — сквозь зубы сказал Паниасид. — С ранеными не разговаривали. Я пытался рассказать санитарам, но мне никто не верил… А потом меня отправили домой.
— Пойми, — гиппарх заговорил мягче, — Лигдамид наш общий враг. Убить меня — значит провалить задание Кимона. Такого права у тебя нет, потому что ты его должник. И потом… Я тогда тоже выполнял задание Аристида. Ты и твои друзья просто попали под горячую руку, так распорядился Рок.