Ты бросаешь вызов? (ЛП)

— Лила, — выдохнул Мэддокс. Его голова упала на руки. — Проклятье.
— Я была в больнице, все еще восстанавливалась после травм, когда его отец вошел в дверь. Выражение его лица, Боже, я до сих пор вижу его так ясно. Не было раскаяния, Мэддокс. Ничего. Ему было все равно, что я только что потеряла родителей из-за его сына. Ему было все равно, что я практически искалечена на больничной койке, от боли, от такой гребаной боли. Он вынул чек…
— Нет, — выругался Мэддокс. — Блядь, нет. Лила, нет. — Он стучал кулаками по мокрой, грязной траве.
Я смеялась и смеялась, сухо, пусто и холодно. Да. Он предложил мне миллион долларов за молчание. Он сказал, что даст мне больше, если я просто заткнусь и оставлю его семью в покое.
Тогда я заплакала.
И плакала… и плакала.
— Мы… проиграли… дело, — я сдержала всхлип, но только захлебнулась собственной слюной. — Деньги, власть и слишком много связей, у него было все, и у нас не было шансов против него.
— Он заплатил судье? — Мэддокс зарычал, его слова были полны гнева.
— Я предполагала, что он это сделал, или ему не нужно было это делать. Они были приятелями.
Я пыталась дышать, пыталась остаться в живых, заставляла себя выживать. Вдох-выдох.
Мне хотелось кричать, пока я не потеряю сознание и не забуду обо всем, что произошло. Может быть, когда я проснусь, я окажусь в мире, где мои родители были еще живы, и мы жили долго и счастливо.
— Когда ты богат, ты можешь заплатить за чье-то молчание, купить жизнь и смерть, поиграть в бога и выиграть. Вот что он сделал. Я простой смертный… Я проиграла.
— Мне жаль.
Мне тоже.
— Я ненавидела тебя, потому что ты был напоминанием о мальчике, который погубил меня и украл у меня жизнь, — прохрипела я, моя способность говорить угасала. Я потерла грудь по шрамам. — Такой богатый, такой избалованный. Такой паршивец с таким высокомерием.
Мэддокс издал горловой звук; прежде чем он заговорил, это прозвучало почти как безмолвный крик.
— Прости, — сказал он снова.
Когда вся моя сила покинула мое тело, я больше не могла сидеть. Мое тело покачнулось, я упала на спину и закрыла глаза. Я была лишена всего, всей боли, всех страданий… моего прошлого и всех воспоминаний.
Я чувствовала себя… пустой.
И онемелой.
Мне не нужно было открывать глаза, чтобы почувствовать его. Мэддокс устроился на холодной траве и лег рядом со мной. Я чувствовала его теплое дыхание на своей шее. Он был очень близко.
Я вдохнула свежий воздух, и между нами воцарилась уютная тишина. Это длилось долго, и я впитала тепло его присутствия. Пока Мэддокс не нарушил молчание.
— Расскажи мне о своих родителях. Как они познакомились? — мягко спросил он.
Так я и сделала.
Я рассказала ему о невероятной истории любви.
— Моя мама была единственной латиноамериканкой в их районе, и все остальные дети придирались к ней. Мой отец, по-видимому, был одним из ее хулиганов, пока однажды она не схватила его и не прижалась губами к его губам, а затем отстранилась, посмотрела ему прямо в глаза и сказала ему: «Если ты не можешь заткнуться, я заткну тебя». Он сказал, что сразу же влюбился в нее. Мой отец всегда говорил мне быть с человеком, который заставляет твое сердце биться со скоростью тысяча миль в час, — сказала я Мэддоксу.
Мы смотрели на надгробия моих родителей, и мне было интересно, могут ли они чувствовать меня, раз уж я так близко к ним? Они наблюдали за мной?
В груди была тупая боль, но мне больше не хотелось плакать. Может быть, я, наконец, истратила все свои слезы; потому что, хотя это было больно, желание плакать пропало.
До следующего года, пока я снова не позволю себе сломаться. Я ненавидела быть уязвимой. В последний раз, когда я была такой, я лежала в больнице и не могла отдать родителям должное.
Я не знала, почему я позволила Мэддоксу увидеть меня такой, почему я позволила ему увидеть мою слабость… но все, что я знала, это то, что в тот момент, когда он сел на скамейку рядом со мной и взял меня за руку, я не хотела, чтобы он отпускал.
 
Я даже не плакала на похоронах родителей, пока все не ушли, и я осталась одна. За исключением того момента, когда Мэддокс коснулся моей руки — плотина прорвалась, клетка вокруг моего сердца разлетелась вдребезги, и я не могла перестать плакать.
Мы долго там сидели. Солнце начало садиться, небо окрасилось в ярко-оранжевый цвет. Я предполагаю, что это место назвали Сансет Парк не просто так; у него был лучший вид на закат.
— Ты веришь в любовь? — грубо спросил Мэддокс.
Какой странный вопрос в такой момент.
— Да. Но я давно решила, что это не для меня. Уже нет.
— Почему нет?
— Потому что я не хочу больше никого терять. — Я понесла достаточно потерь за всю жизнь, и я выжила, но я не хотела испытывать свою удачу.
Сколько боли может вынести человек, прежде чем полностью сломается?
Я была сильнее магии любви.
Я обхватила руками колени и подтянула ноги ближе к груди. Я положила голову на колени и повернулась, чтобы посмотреть на Мэддокса. Он задумчиво смотрел на надгробия моих родителей.
— А ты веришь в любовь? — Я спросила в ответ. Мои щеки сжались от холода и высохших слез. Мое лицо, вероятно, было покрыто пятнами и покраснело, но в тот момент мне было все равно.
Это был Мэддокс, мой лучший друг.
Он моргнул, словно не ожидая вопроса.
— Я не знаю.
Любопытно, я настаивала на большем.
— Что ты имеешь в виду?
— Раньше я думал, что любовь — это фальшивка. Ее не существует. Любовь — это слишком сложно и дерьмово. Никто не принадлежал мне раньше. Я никогда не был достаточно близок, чтобы полюбить кого-то или хотя бы понять, что это такое.
Дикие эмоции переполняли мое горло, а сердце металось, как птица в клетке, бьющая крыльями в поисках выхода.
— И что ты думаешь теперь? — Я прошептала вопрос.
Мэддокс повернулся ко мне, его голубые глаза смотрели в мои, глядя прямо сквозь мою холодную внешность, пробиваясь сквозь мои стены и стуча в мое запертое сердце.
Когда он снова заговорил, его голос был низким и грубым. Его слова были молчаливым признанием.
— Теперь мне есть кого терять, и я знаю, что это меня сломает. Я знаю, что значит бояться потерять человека, который значит для тебя больше всего. У этого человека есть сила, чтобы уничтожить меня.
На нас навалилась тишина, и я не могла найти слов, чтобы передать то, что я чувствовала. Я отвернулась от его испытующего взгляда и снова стала смотреть на надгробия.
Секунды превратились в долгие минуты, но мы сидели в уютной тишине.
— Мэддокс?
— Да?
Я глубоко вздохнула и дала свое первое обещание Мэддоксу.
— Ты не потеряешь меня. Никогда.
На мгновение он замолчал, и я подумала, что облажалась, пока его рука не попала в поле моего зрения, и он показал мне свой мизинец.
— Обещаешь? — мягко спросил он.
Я обвела его пальцем. Мэддокс был теплым и знакомым. Он казался твердым и безопасным. Мне хотелось прижаться к нему и никогда, никогда не отпускать.
— Обещаю.
Он согнул свой мизинец вокруг меня, а затем улыбнулся.
Сегодня впервые я тоже улыбнулась.
Клянусь мизинцем, я и ты… навсегда.
ГЛАВА 24
Лила
— Так это как… свидание? — Я спросила. — Настоящее свидание?
Я не могла видеть лица Райли через телефон, но ее головокружение было очевидным, когда она издала небольшой визг.
— Ну, да. Я имею в виду… он позвонил и спросил, можем ли мы пообедать, и сказал мне одеться теплее, так как ночью обычно становится немного холоднее, — выдохнула она, каждое слово было пропитано волнением. — И Лила, его голос… по телефону… Кажется, я почти испытала оргазм. Твою мать.
Я упала на кровать, и на моих губах расплылась широкая ухмылка.
— Честно говоря, я не думала, что Грейсон сделает это, — сказала я. — Я имею в виду, пригласит тебя на свидание.
Он был таким сдержанным, таким тихим и не общался с остальными студентами Беркшира.