День отца (СИ)

Но меньше всего хотел думать о том, что это игра.
Я вообще не хотел об этом думать.
Я так привык быть для неё никем, ничем, просто тенью, так, старым другом, что мне даже не приходилось притворяться. Я привычно играл свою роль дерева на сцене, исполнял где надо партию грустного шута, где требовалось — роль безмолвного пажа, зонта над её головой, жилетки, в которую можно поплакать, а проще говоря, был собой и вёл себя как обычно.
Мне было нетрудно.
Нетрудно игнорировать все эти её охи, вздохи, восторженные взгляды и смех над моими несмешными шутками.
Нетрудно вежливо распрощаться с её мамой, хотя та и выпучила глаза, как подавившаяся мышью сова, когда услышала, что мы идём в ресторан. Вдвоём.
Нетрудно кормить Славку, сидящую с закрытыми глазами: мы поспорили, что она не угадает какая из трёх видов рыбы, что ей приготовили на пару, окажется у неё во рту.
Она не угадала ни одну: палтус назвала окунем, окунь — пеленгасом. Угадала только шпинат, что шёл на гарнир. Но я искренне восхитился и принял своё поражение. Она искренне приняла мои поздравления и не поверила ни слову.
С ней вообще было легко. Настолько, что время останавливалось. И не имело значения в каком месяце, году, веке или какой жизни мы снова встретились. Мы были словно вне времени, вне пространства, вне возраста. Просто проживали какие-то события врозь, а потом снова оказывались там, где должны быть — рядом.
Так, по крайней мере, казалось мне. Так я себя чувствовал себя рядом с ней.
— Ты не сказала маме про развод? — спросил я, когда вежливый официант пополнил Славкин бокал с вином и отошёл. Я был за рулём и пил воду.
 — Я ничего стараюсь ей не говорить, — вздохнула Славка.
Я нахмурился: не понимаю.
— Рим, — наклонилась она ко мне через стол. — Моя мама живёт в мире, где люди, события, явления подчиняются только её собственным законам. Нет, она не сумасшедшая, прекрасно ориентируется, будь то город или тропический остров, отлично считает деньги, её не обвесишь и не обманешь со сдачей, она разбирается в моде, еде, искусстве, но её идеальный мир настолько оторван от реального, что бесполезно ей объяснять, как той Марии Антуанете, что воскликнула: «Ну пусть едят булочки!», когда ей сказали, что люди бунтуют, потому что у них нет хлеба. В мире моей мамы принцессы не какают, люди не разводятся, нос должен быть таким, какой дан от природы.
— Как же она смирилась с твоей ринопластикой? — удивился я.
— Она тут же про неё забыла. И теперь думает, что у меня всегда был такой нос. Спроси её, и она будет тебе доказывать, что этого не может быть: Владочка никогда не будет делать ненужную операцию. И хоть убейся, доказывая ей обратное, её мозг отринет любые доказательства. Так уж она устроена.
— Я и не знал, — опешил я. И сам себя поймал на мысли: а что я вообще о них знал?
— Вы практически и не общались, — словно дала мне Слава разрешение не корить себя за неведение сильно. — Больше с отцом. Так уж у нас было заведено в семье, что всё на плечах отца. Даже когда я была маленькая — это он ходил со мной по детским поликлиникам, он водил в садик и возил в школу, позволяя маме поздно вставать, долго приводить себя в порядок, крахмалить скатерти, подавать суп в супнице, а к крабам выдавать специальные вилки. Вся эта суетность за пределами её идеального мира была не для неё.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍
— Представляю, как трудно ей было пережить его смерть, — ужаснулся я.
— Он для неё и не умер, — покачала головой Славка. — Она до сих пор с ним спорит, советуется, обсуждает передачи, словно он всё ещё сидит в своём неизменном кресле на колёсах, с которого он последние месяцы не поднимался, и так же ей ничего не отвечал. Только когда он умер, она была сильно на него обижена, что он не взял её с собой, но потом притащила с помойки облезлого кота, словно ему на зло — у отца была аллергия на кошачью шерсть, — и успокоилась.
— А его прежние обязанности уже тогда она переложила на тебя или на Максима?
 
Славка усмехнулась и не ответила.
  — Рим, я не потому не рассказала ей про тебя, — бокал спустя сказала она, — что для меня эта встреча ничего не значит, — прочертила она пальцем дорожку по моей руке, от косточки на запястье до крайней фаланги мизинца и откинулась к спинке стула. — А лишь потому, что она сделает неправильные выводы.
Я хотел спросить: а какие правильные? Но «живая музыка», что до этого была лишь тремя парнями: гитара, цифровое пианино и саксофон, неожиданно дополнилась женским вокалом.
Усиленный акустикой, прокуренный голос немолодой певицы стало почти невозможно перекрикивать, поэтому мы сделали единственное, что в данный момент казалось разумным — пошли танцевать медленный танец.
Танцевать это, конечно, сильно сказано. Так, покачиваться из стороны в сторону как детская неваляшка: её руки у меня на плечах, мои — на её талии. В летнем лагере, я, помнится, позволял себе стоять к вожатой ближе, хотя она была меня на голову выше, а мне было тринадцать.
Я не стал нагнетать тему с мужем. Высказывать свои опасения, задавать вопросы.
Бахтин и так всегда был третьим, хоть лишним всегда был я.
Не хотел вспоминать и прошлое. Цепляться за него, как падающий альпинист ногтями за скалы — всё равно, что доставать из бабушкиного сундука нафталиновые платья: и смотреть страшно, и выбросить жалко, и вспоминать как некогда блистала она в них на балах — грустно.
Я хотел говорить о Славке нынешней. О её мечтах, планах, проектах. О том, чем она живёт сейчас, что для неё важно, интересно, весомо.
И у меня почти получалось, вот только из центра зала за нами пристально наблюдала девушка и буквально наступала моей песне на горло, заставляя отвлекаться, заикаться, терять мысль.
— Ты знаешь эту брюнетку? — не выдержал я и развернул Славку так, чтобы она её тоже увидела.
Девушка, что смотрела на Славку, не сводя глаз, сидела с подругой за столиком в центре зала.
— Она смотрит на тебя, — прищурилась Владислава.
— Если бы, — усмехнулся я. Девушка была красивой: темноволосой, стройной. С маслянистыми глазами, что в полутьме блестели как чёрный мрамор на солнце. Платье, достаточно скромное, позволяющее видеть лишь её тонкие ключицы по вырезу, оголяло красивые руки, над которыми явно трудился умелый тренер: видно в какой хорошей форме мышцы, но никаких спортивных излишеств — руки женщины, а не борца.
— А если бы да, то что? — хмыкнула Славка, когда я развернул её обратно, и теперь сам изучал незнакомку.
— Пошёл бы знакомиться, конечно, — лукаво приподнял я одну бровь.
— Так иди, — снова хмыкнула Славка. Но хмык хмыку рознь. Этот был подстрекающий. — Скажи, что я твоя сестра.
— Да я бы нашёл что сказать, без проблем, — улыбнулся я, — только увы, она смотрит на тебя. И ещё одна деталь не позволяет мне этого сделать.
— Твой вечер на сегодня уже занят? — улыбнулась Орлова коварно.
— И это тоже. А ещё у меня обручальное кольцо на пальце.
— Это ты, зря, конечно, — подначивала Славка, когда танец закончился и мы пошли к нашему столику.
— Да, что-то не подготовился, — делано вздохнул я.
Она искоса глянула на девушку.
— Честное слово, первый раз её вижу, — пожала плечами. — А ты?
— И я. Хотя провалами в памяти вроде бы не страдаю, — задумчиво сказал я.
Славка посмотрела на меня укоризненно:
— Издеваешься?
— Ты что! Как я могу, — приложил я руку к груди, паясничая. Отодвинул ей стул.
Но ответить она не успела. Едва мы сели, Славке позвонили.
 
Она изменилась в лице. Покачала головой. Подскочила. Естественно, встал и я.
— Мне надо ехать, — закончив звонок, засуетилась Слава. Хотела позвать официанта, попросить счёт. — Я же тебя пригласила! — возразила она, когда я сказал, что заплачу сам.
— Слав, — укоризненно покачал я головой. — И никаких: буду должна! — оборвал я её буквально на полуслове.