Теория заговора (СИ)

— Хорошо как, — вздохнула она, и вместо ценной заложницы, совсем недавно пытавшейся меня застрелить, вдруг превратилась в обычную девчонку.
Нет, не в обычную, а в красивую и сексуальную девчонку с красивой фигурой, тугой попкой и торчащими задорными грудками. Пусть и не такими задорными, как у местных красно-коричневых красавиц, но тоже ничего. Её пальцы коснулись моего бедра и по телу пробежал электрический разряд.
  
— Гриш… — прошептала она, — Прости меня, пожалуйста… Я не знаю, что на меня нашло.
— Ага, бывает…
— Ты не злишься?
— Злюсь ли я? За то, что ты дважды стреляла в меня и чуть не вышибла мне мозги после того, как я проявил к тебе человечность и спас из плена, а также освободил от последующего пленения? Злюсь? Я? Нет, конечно, с чего бы мне злиться?
Она хрипло засмеялась и с громким всплеском перевернулась на живот, подплыла, положила руку мне на живот и, подняв голову, поцеловала в грудь, повыше соска. Тело отреагировало, содрогнулось, покрылось гусиной кожей. Ласки оно не знало ой, как долго, да ещё и такой, неожиданной, сладкой и опасной.
— Прости. Я же не понимала тогда, какой ты, — прошептала она и приблизила своё лицо к моему. — Гриш…
— И какой же?
— Сладкий, — хрипло ответила Дориш и в её глазах отразилась луна и звёзды, и что-то там ещё, туманное, волнующее и сладостное…
Первобытное. Дикое. Животное. Сейчас она подчинялась инстинкту. И я. И я, кажется, тоже…
— Гриш-ш-ш…
Её губы приоткрылись, она прижалась ещё плотнее и провела по ним кончиком языка…
 12. Привет — Мальчишу! 
Нет, планка, конечно, у меня не упала, но сердчишко сжалось, чего скрывать. Дориш нырнула в темноту. Плеснула на меня водой, весело фыркнула и ушла в глубину. Она превратилась в русалку, злую, неодолимую фею, дразнящую, тянущую во мрак, но дарящую восторг. Как там у классика? Чую с гибельным восторгом, пропадаю, пропадаю? Вот так как-то.
Через пару минут мы вышли на берег и, сопровождаемые взглядами, шёпотом туземок и пронизывающей воздух истомой, двинули к хижине. Закутались в коровьи шкуры, подхватили одежду и шагали под низким небом с мерцающими звёздами, которые можно было потрогать рукой. А кто-то незримый и неосязаемый нашёптывал в самое ухо:
Покроется небо пылинками звезд
И выгнутся ветви упруго
Тебя я услышу за тысячу верст
Мы эхо мы эхо
Мы долгое эхо друг друга…
Глупость, конечно, но сладкая, дразнящая, возбуждающая…
И мы выгибались, как те ветви, катались по земляному полу, сбивая расстеленные на нём звериные шкуры. Впивались зубами в плоть, сминая и разрывая друг друга, соединяясь, растворяясь, умирая и снова рождаясь.
Худая, ненасытная, умелая, злая до любви. Доришшш… Даже имя опасное, шипящее. И ещё Гришшш… Она разбрасывала густые непокорные и жёсткие пряди волос, хрипела и сжималась, как пружина, а я сдавливал её упругие груди, целовал тонкую шею, впивался в жадные губы… В общем, вся эта свистопляска длилась почти до самого утра. Не знаю, как занимались любовью в этой деревне до нас, но, думаю, в грязь лицом перед дикарями мы точно не ударили.
Я положил голову на вещмешок и закрыл глаза, когда за порогом уже брезжил рассвет. Закрыл и погрузился в сон, или, скорее, дремоту. Я чувствовал каждое движение Дориш и прислушивался к тому, что происходило снаружи. Но там было тихо.
Ровно через три часа, как Штирлиц, я открыл глаза. Чувствовал себя спокойным и отдохнувшим, хоть и не полностью. Сквозь щели в кожаном пологе, закрывающем вход, проникал нежный утренний свет. Я потянулся и посмотрел на Дориш. Она тут же открыла глаза и улыбнулась.
— Привет, — промурлыкала она и, потянувшись ко мне, нежно поцеловала.
— Привет, — ответил я и прижал её к себе.
— Оу, оу, оу! — рассмеялась она, ощутив твёрдость моих намерений. — Я вижу, кто-то здесь совершенно не знает усталости.
Ну, тут дело такое, достойного, а тем более, такого дикого и отвязного секса у меня уже лет… м-м-м…лет пятнадцать не было, вернее… ну, неважно…
— Знаешь, ты очень хороший… — прошептала она. — Правда… Я бы могла тебя любить и каждый день делать с тобой… фодер. Жалко, что это невозможно…
Она отстранилась, рассматривая моё лицо и мне показалось, что ей действительно стало грустно.
— Объясни, — улыбнулась она, меняя тему, — ты сказал мне вчера «манда португалскайа»… Что это такое?
Упс…
— Что? — засмеялся я.
— Нет-нет, объясни, что это значит! — настаивала она.
— Ну… это значит… значит, что ты… хорошая девушка.
— Нет! — она замотала головой и тоже засмеялась.
Её непослушные космы рассыпались, щекоча мне нос и глаза.
— Ты врёшь! — со смехом воскликнула Дориш, вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. — Это значит вот это, да⁈
Дориш весело похлопала себя по курчавому лобку, и я широко улыбнулся. И даже когда увидел свой кольт в другой её руке, улыбка не сошла с моего лица. Пистолет был спрятан в вещмешке, и она вытащила его, когда обнимала меня. Сучка.
— Ах, ты коварная и притворная!
— Да? Я угадала? Правильно?
Она весело засмеялась, не отрывая от меня глаз, передёрнула затвор и направила взведённый пистолет в мою сторону.
— Ну, что тебе сказать? — развёл я руками. — Да. Именно это я и имел в виду…
— Я запомню это словечко, — подмигнула Дориш, натягивая мои брюки, не отпуская и не отводя ствола.
Я ничего не предпринимал и продолжал улыбаться, наблюдая за ней. Зрелище было приятным, несмотря на обстоятельства. Кое-как затянув одной рукой ремень, она вдела руку в рукав моей рубашки, переложила пистолет в другую и натянула вторую часть.
— Рюкзак! — требовательно воскликнула она. — Кидай мне рюкзак. И ключи от машины.
— Они в брюках, — пожал я плечами и кинул ей вещмешок.
Она набросила лямку на плечо, подхватила мои ботинки, кивнула и выскользнула из хижины. Я посидел несколько секунд, потом не торопясь поднялся, опоясал бёдра большим куском мягкой кожи и вышел вслед за Дориш. Она уже была в машине и сидела, склонясь над рулём.
— Не заводится? — участливо спросил я и сложил руки на груди.
— Что⁈ — вскрикнула она. — Что ты сделал⁈
— Да ничего не делал, — пожал я плечами. — Давай я попробую, это же русская машина, меня должна послушать.
— А ну! Отойди!
Она направила на меня ствол.
— Ну, как я могу бросить девушку в беде? — улыбнулся я и сделал шаг в её сторону. — Это никак невозможно. Кстати, я вспомнил. Я же отключил аккумулятор.
— Не подходи! Я выстрелю!
— Неужели выстрелишь? В меня? А как же то, что ты мне шептала ночью?
— Не будь идиотом! Я тебе врала, чтобы усыпить внимание.
— Вероломная. Не хотел повторять то слово, но как вот тебя назвать!
Я сделал ещё пару шагов.
— Я не шучу! — закричала она. — Я правда выстрелю!
— Не верю! — покачал я головой и сделал ещё шаг.
— Ну и дурак! — воскликнула она и нажала на спуск.
И… ничего не произошло. Механизм сухо щёлкнул, но выстрела не последовало.
  
— Что⁈ Что такое?!!!
Она нажала на спусковой крючок ещё раз, а потом ещё и ещё раз. Но не раздалось ни одного выстрела. Тогда она упёрла пистолет мне в грудь, потому что я приблизился к ней уже вплотную. Она уткнула холодный металл прямо в то место, которое покрывала ночью поцелуями.
— Ну, попробуй ещё разик, — посоветовал я.
Она зарычала и бросила кольт на землю.
— Негодяй! Мерзавец! Подлец!
— А ты не удивилась, почему пистолет такой лёгкий? — спросил я, поднимая оружие. — Ведь он не заряжен. В нём нет патронов. Вот они.