Безумие толпы

– Вы удивитесь, когда узнаете, насколько отчетливо может видеть сердце. Я знаю наверняка: то, что мы чувствуем, определяет то, что мы думаем, а это, в свою очередь, влияет на наши поступки. Благодаря действиям остаются улики, те факты, о которых вы упомянули. Но все начинается с эмоций.
– К счастью, у чисел нет чувств, – сказала Эбигейл.
– Нет. Но чувства есть у математиков, у статистиков, с этим ничего не поделаешь. Как и у тех, кто расследует убийства. Мы можем совершать ошибки. Неправильно истолковывать улики. Даже манипулировать фактами, подгонять их под наши гипотезы. Мы стараемся не делать этого, но мы люди, мы падки на искушения. К счастью, если мы неправильно интерпретируем факты и арестовываем невиновного, дело прекращается.
– Но не всегда, – возразила почетный ректор Роберж. – Иногда приговаривают невиновных. А виновных освобождают.
– Именно об этом я и говорю, – сказал старший инспектор. – Один и тот же набор фактов может привести к разным выводам. Наша интерпретация фактов может зависеть от нашего жизненного опыта. Даже от нашего воспитания. От того, что́ мы хотим получить от этих фактов.
– «Ложь, наглая ложь и статистика»? [51] – припомнила Эбигейл.
Он вскинул брови, соглашаясь со знаменитой цитатой применительно к данному разговору. Но ничего не сказал.
– И вы считаете, что так я и поступила? – Она, казалось, не защищается, только любопытствует. Чуть ли не развлекается. – Вы не первый, кто говорит это. Можно ли манипулировать статистикой? Безусловно. Мы все это видели. Так делают политики, социологи, рекламщики… да и любой человек, который преследует свои интересы. Но я могу вам сказать – и подозреваю, что почетный ректор Роберж согласится со мной, – на такое пойдут очень немногие ученые, хотя бы из тех соображений, что в ходе экспертных оценок вскоре их разоблачат. Мы утратим всякое доверие, потеряем уважение коллег и заслужим порицание от нашего университета.
– Как его заслужили вы.
Она несколько секунд осмысляла его замечание.
– Верно, – сказала она наконец. – Но не потому, что я ошибаюсь. Напротив, это потому, что они знают о моей правоте, а оттого чувствуют себя неловко.
Тут Гамаш вспомнил слова почетного ректора, когда он покидал ее кабинет: цифры профессора Робинсон шокируют, даже вызывают отвращение, но фактически они корректны.
Тем не менее «корректность» и «правота» – понятия разные. Как факты и истина.
Он наклонился над столом:
– Почему вы здесь?
– Почетный ректор сочла, что здесь нам будет удобнее, – сказала Эбигейл.
– Нет, я спрашиваю, почему приехали в Квебек? В этот район? В это время года? Ведь не для того же, чтобы прочесть тут лекцию. Лекцию стали организовывать уже после вашего решения приехать. Что привело вас сюда?
– Мы хотели увидеть Колетт, – пояснила Эбигейл. – Мы пережили несколько трудных месяцев, после того как Королевская комиссия отвергла мой доклад. Мне захотелось перемены мест, к тому же я надеялась посоветоваться с Колетт.
– Но вы как-то не очень спешили встретиться с почетным ректором.
Эбигейл стрельнула взглядом в Колетт, которая опустила глаза.
– Ладно, хотите знать правду?
– Прошу вас.
– Главная причина, по которой мы оказались здесь, проста. Я продала свой дом, и он сейчас заставлен коробками.
– Ужасный кавардак, – добавила Дебби.
– Значит, вы перебрались в другую часть континента, спасаясь от коробок? – спросила Лакост.
– Это трудно объяснить, – вздохнула Эбигейл. – После смерти отца я перевезла все коробки из его дома, засунула их на чердак и забыла об их существовании. Но теперь я должна просмотреть их содержимое и решить, что нужно сохранить, а что нет. Это было, – она задумалась на мгновение, – эмоциональное решение. Я чувствовала себя на пределе. Колетт всегда говорила, как тут прекрасно, в особенности в это время года. Как спокойно. – Она посмотрела на Гамаша. – Не знаю, понятно ли это вам. Я хотела только одного – покоя.
– И поэтому вы решили прочесть лекцию? – спросила Лакост.
 
– Почему бы не потратить всего один час из моих каникул? – пожала плечами профессор Робинсон. – Кто мог знать, чем это закончится?
Гамаш вздохнул и решил оставить эту тему.
– И все же какая-то польза от этого есть, – произнесла Дебби.
– Какая же? – спросил Гамаш.
– Нам сегодня утром позвонили. Не было возможности рассказать вам об этом, Колетт.
– И кто же? – поинтересовалась почетный ректор.
– Премьер-министр Квебека, – сказала Дебби. – Он прочел сообщение в газете. Я думаю, он понял, что число наших сторонников растет. Он хочет встретиться с Эбигейл и поговорить о ее находках. Возможно, придется принять совершенно новый закон. То, что двумя днями ранее считалось политическим самоубийством, внезапно стало приемлемым.
Гамаш никак не отреагировал на эти слова, он застыл. А Изабель Лакост, сидящая рядом с ним, представила, каково это будет – принуждать стариков и больных к смертельной инъекции.
Гамаш посмотрел на почетного ректора и тихо сказал:
– Интересно, было ли это предсказуемо?
Но Колетт оставила вопрос без внимания. Она смотрела в окно на мужа, который шел к дому, держа за руку одного из внуков.
– Они еще здесь? – спросил Гамаш. – Дети?
– Уезжают после ланча, – ответила Колетт.
– Еще нам звонили почти все ведущие новостные агентства. Я весь день планировала интервью для Эбигейл, – сказала Дебби. – У нас буквально через несколько минут начнется интервью с Си-эн-эн, а после них с Би-би-си. Мы уже закончили с «Канадиен шоуз». Число наших фолловеров со вчерашнего дня удвоилось.
Гамаш знал об этом. Он отслеживал приток подписчиков в социальных сетях после стрельбы на лекции.
– Можно вас на пару слов? – обратился Гамаш к почетному ректору Роберж.
Она кивнула в ответ и поднялась.
  
Глава пятнадцатая
 
Они покинули теплую кухню и прошли через гостиную в маленький кабинет, заполненный всевозможными реликвиями. Фотографиями. Наградами. Дипломами. Здесь же на стене висели орден Канады и Национальный орден Квебека.
И повсюду книги, книги, книги.
Она повернулась:
– Что я могу сделать для вас, Арман?
– Я бы хотел взглянуть на вашу электронную переписку с профессором Робинсон или мадам Шнайдер.
– Вы не верите ей? – Она посмотрела на него и улыбнулась. – Или мне?
– Давайте скажем так: я тоже человек скрупулезный.
Она села за стол, и в этот момент где-то в доме хлопнула дверь. Гамаш быстро повернулся на неожиданный звук, но успокоился, увидев стайку детей, входящих в прихожую в конце коридора. Щеки у них пылали, волосы примялись под шерстяными шапками. Они явно провели утро на склонах и теперь спорили о том, что лучше – лыжи или сноуборд.
Почетный ректор посмотрела на него через очки:
– Они уедут, я вам обещаю.
Из кухни, в которой он оставил Лакост, донесся голос Дебби, которая пыталась утихомирить детей, объясняя, что сейчас должно начаться интервью.
– Вот эти письма, Арман, – сказала Колетт, поднимаясь. – Их немного. Хотите – могу распечатать их для вас.
– Будьте добры.
– Старая школа. – Она улыбнулась, нажала несколько клавиш и подошла к принтеру.
– Просто я старый.
Гамаш придвинул стул к столу, чтобы было удобно читать с экрана, достал очки для чтения. Он услышал, как в кухне профессор Робинсон начинает отвечать на вопросы интервьюера, и разделил экран на две части – на одну вывел прямую трансляцию Си-эн-эн, на другой оставил письма.
Интервьюер начал довольно вежливо, спросил, как профессор чувствует себя. Потом были показаны видеозаписи с лекции. Насколько знал Гамаш, у полиции этих записей не было.
Но в тех, что он увидел, не обнаружилось ничего нового. Снимали, конечно, сцену с лектором, а не публику.
Вот народ в зале заволновался, затем восстановилось хрупкое спокойствие. А потом прозвучали выстрелы.