Греховная страсть

— Прокаженная! Прокаженная! Пусть Бог нашлет на тебя гнойную чуму!
Жители деревни объявили ее безумной и запретили посещать торговую площадь.
После того как стемнело, пятый дьявол сел позади нее и, производя легкий шум, шепча ей на ухо непонятные слова, лишил ее сна. Шестой хватал ее за руки, когда она была одна, и гладил ее распущенные волосы, грудь и бедра, заставляя кровь приливать к лицу, а дыхание учащаться. А седьмой — седьмой был хуже всех, он всегда находился с ней. Он сжимал ее сердце, словно железными тисками, когда она находилась дома, и, что бы она ни делала: пряла, пекла хлеб, изучала Закон вместе с отцом, обедала, принимала ванну, — он неизменно нашептывал Тору [5] стих за стихом. Все это пугало ее. В любой момент дьявол мог проснуться и снова целиком овладеть всем ее существом, заставляя стыть в жилах кровь, а тело холодеть, заставляя откладывать все дела. В отчаяние она шептала молитвы, прося Господа заступиться за нее.
Это были семь причин, по которым Мириам в девятнадцать лет была все еще не замужем и разыскивала целителя из Назарета. Только рассвело. Она брела одна-одинешенька вдоль берега, сторонясь дорог, где ее легко могли остановить солдаты Ирода. Чайки летали над озером, ныряя за рыбой. Ее сестры, вероятно, уже проснулись и побежали рассказывать матери, что кровать Мириам пуста. Она подумала, что, возможно, втайне мать обрадуется ее исчезновению. Она шла, время от времени останавливаясь и вытряхивая гальку из сандалий. Вскоре она преодолела небольшой подъем и прислонилась к кипарису, чтобы немного передохнуть. Перед ней протянулись поля пшеницы, она увидела нескольких крестьян, которые уже вышли в поле. Она надеялась, что целитель и его последователи разбили лагерь где-то здесь, близ Геннисаретского озера [6]. В этой части берег был равнинный, и на нем можно было бы разбить отличный лагерь. Но она не увидела его, хотя внимательно осмотрела все пространство перед собой.
Занимался жаркий день, она сняла платок, покрывавший ее голову и плечи, и положила на землю, давая возможность воздуху охладить лицо и шею. Она чувствовала, как внутри нее начинает шевелиться дьявол, Мириам не хотела, чтобы он снова проснулся. Она подумала, что если закроет глаза и попытается успокоиться, то он тоже снова задремлет. Она села в тени дерева и подогнула под себя ноги. Откинувшись назад, она закрыла глаза и попыталась заставить сон, который ускользнул от нее в прошлую ночь, вернуться. Но дьявола было не так-то просто обмануть. Вскоре он вытянулся во весь рост внутри Мириам и уже смотрел через ее глаза, заново создавая картину, которую она видела прошлой ночью, но делал ее более приятной для своих дьявольских глаз. Сейчас пшеничные колосья, качающиеся от легкого ветерка, казались ей тысячами копий, прокалывающих грудь земли. Теперь белые головы крестьян ныряли в пшенице и казались бледными внутренностями гигантского паука, приближающегося к ней на своих длинных похотливых ногах. Сейчас приютившее ее дерево превратилось в тело змия-искусителя, спокойного и готового схватить ее. Она поспешно покинула это место, а ее голову и руки сплошь покрыл мучной хрущак [7].
— Таким образом, народ Израиля, — прошептала она, — выходите из Ремезе [8] и располагайтесь лагерем ближе к Суккоту [9]. И они выйдут во время Суккота и расположатся лагерем в Этеме, что на границе пустыни.
Прошло время. Она не помнила, что было потом, а только почувствовала, как свет коснулся ее спины. А когда она подняла голову, он был там, стоя на коленях около нее. Он был очень худой — его щеки ввалились, а рот казался слишком большим для его лица.
— Мириам, — мягко сказал он.
Она быстро вскочила на ноги и натянула платок на голову. Он не пошевелился, а только поднял на нее глаза, как ребенок на свою мать.
 
— Вот ты и здесь, — прошептал он так, как будто это он ее разыскивал.
  
Глава III
 
 
Однажды, когда летняя жара уже спала, я застилала постели наверху, и вдруг услышала, как открылась входная дверь, Беранже вошел в дом и позвал мою мать:
— Изабе-ель!
Прежде чем ответить, я задержала дыхание:
— Она ушла к мяснику, святой отец. — И, чтобы задержать его, я быстро добавила: — Но она скоро вернется.
— Ох, Марионетта, — сказал он, смеясь, чем меня очень удивил, — я только что получил замечательнейшее известие от… — И в этот момент он перестал смеяться, — ты мне не поверишь.
— От кого? — с нетерпением в голосе спросила я.
— От одного влиятельного австрийского герцога. — Эти слова он произнес с заметным удовольствием. — Он пишет, что навел справки о нашей церкви.
— Зачем? — спросила я.
— Невероятно, но это так. Он хочет прислать нам деньги на реконструкцию нашего храма.
— Правда? — воскликнула я. — Вот удача!
— Да, Мари. Это подарок Господа. Хвала Всевышнему.
— Аминь! — завершила я.
В тот момент он был так близок ко мне. Душа его была открыта. Мне так хотелось, чтобы это мгновение продолжалось как можно дольше, а я бы смогла чувствовать себя частью его жизни, но он снова заговорил:
— Так, Мари. У тебя есть время? Мы должны написать ему ответ. Думаю, твоей рукой это будет более красиво, чем моей.
Мы дошли до церкви. Он усадил меня за стол и стал диктовать, а я аккуратно записывала. Когда он закончил, он спросил мое мнение:
— Что ты думаешь о написанном, Мари? Достаточно ли я привел аргументов? Возможно, следует что-нибудь добавить?
— Нет, святой отец, все очень хорошо, только надо переписать поаккуратнее.
Беранже кивнул:
— Послушай, Мари. Я бы хотел, чтобы ты никому не рассказывала об этих письмах.
— Конечно, святой отец, — ответила я, но мне стало интересно, почему такую радостную и безобидную новость надо держать в секрете.
Он склонил голову:
— Спасибо тебе, Марионетта. Спасибо, за твою помощь.
Я посмотрела на чистую страницу и начала переписывать. Я писала долго и аккуратно, и все это время чувствовала, как он стоит рядом и смотрит на меня.
— Скажи мне, Марионетта, — спросил он вдруг, — почему я никогда не вижу тебя на исповеди? Ты безгрешна, как ангел?
Его вопрос удивил меня. Я вспыхнула до корней волос, не зная, что ему ответить.
— Я лишь дразню тебя, — сказал он извиняющимся тоном, но мне это не помогло прийти в себя.
Я закончила переписывать письмо, Беранже подписал его.
В тот вечер, когда мы с мамой готовили ужин, я ничего не сказала о том, что произошло днем.
* * *
Беранже был прав. Мне надо было сходить на исповедь. Но что я буду ему говорить? Исповедоваться ему же в своем чувстве к нему? О том, как ловлю каждое его слово? О том, как слежу за каждым его движением?
Но чтобы доставить ему удовольствие, я стала приходить на исповедь, но говорила совсем не о том, о чем надо было говорить, а о всякой чепухе. Я говорила, что завидую Мишель, потому что она выходит замуж, а я нет, говорила о своих разговорах с матерью, что меня задевает ее мнение о том, что Мишель привлекательнее меня, хотя мне было совершенно все равно на этот счет. Я просто говорила, чтобы говорить, и приходила, чтобы приходить. Я не рассказывала ему о своих встречах со странной мадам Лапорт, только говорила, что в связи с тем, что Мишель и месье Марсель (теперь мы звали его Жозеф) проводят все свое свободное время вместе, я теперь много читаю.
Мадам Лапорт была все-таки потрясающей женщиной. У нее была странная манера говорить и странная манера поведения. Она жила так, словно сама принадлежала к клану этих катаров. Каждый раз, когда я к ней приходила, чтобы вернуть книгу, которую прочла, и взять новую, ее кухарка пекла пироги. Но я ни разу не видела, чтобы мадам Лапорт их ела. Катары не ели мяса, яиц, сыра — никакой животной пищи.