Счастливчик (СИ)

« Словно огонь пожирает меня, когда я смотрю на неё, — с тоской думал Бастьен. — Я бы растопил её, как воск своими ласками, довёл бы её до вершин наслаждения. Разве кузен это сумеет?».
Но Мелинда смотрела только на Окассена.
— Значит, вы всегда нападаете? —мурлыкающим голосом спросила она. — Думаю, вы будете брать штурмом великие замки и города...
Окассен польщённо улыбнулся.
  
За обедом кузен Альом, старший сын Ролана де Суэз, потихоньку предложил кузенам «устроить весёленькую вылазку, когда стемнеет».
— Какую? — тотчас спросил Бастьен.
— Старик Готье вчера поставил на реке верши, и сегодня они, должно быть, битком набиты угрями. Давайте наведаемся туда в темноте и вытрясем их?
Окассен и Бастьен переглянулись.
— Готье — вредный старикашка, — подначивал Альом. — Помните, как он ночью швырял по нам камни из пращи?
— Хотя мы просто ехали мимо, — отозвался Окассен. — Да, противный старый хрыч.
— И у нас будет паштет из угрей, — со смехом добавил Альом.
На том и порешили. Едва стемнело, подъехали к реке, привязали коней к молодому дубку шагах в двухстах от дома рыбака. Потом разделись и пошли к сетям по мелководью, натыкаясь в темноте на тростники.
Альом уже шарил в воде руками, когда Окассен вдруг взвыл — он наступил на острый корень.
— Тихо ты! — зашипели на него братья.
Но во дворе Готье уже залаяла собачонка, и сам рыбак побежал с факелом к воде.
— Кто там, сукины дети? Убью!
Юноши выскочили из воды и бросились к своим коням. Окассен, хромая, бежал последним. Готье, несмотря на возраст, быстро догнал его и огрел палкой по спине.
Бастьен и Альом поспешно одевались, а Окассен шарил в седельной сумке трясущимися от злобы руками. Юноши и опомниться не успели, как в руках у него вспыхнул огонь. Окассен держал стрелу с наконечником, обмотанным горящей просмолённой паклей. Секунда, и он метнул её из лука. А стрелял он лучше всех в замке Суэз.
Стрела воткнулась в соломенную крышу хижины, которая мгновенно загорелась. Оранжевый столб огня поднялся на рекой.
— Ты сдурел? — крикнул Альом. — Ведь он в одиночку не потушит пожар!
— Он ударил меня, этот паршивый холоп, он посмел меня ударить! — с яростью отозвался Окассен.
Бастьен быстро посмотрел на Альома:
— Скачем в деревню!
Они оглядывались на скаку. Хижина, выстроенная из старого дерева и тростника, полыхала, как факел. Окассен не оборачивался. На лице его застыло упрямая злость, как у обиженного ребёнка. Проезжая мимо церкви, Бастьен ударил в стоявший на пригорке пожарный колокол. А дальше юноши поскакали к замку, молясь в душе, чтобы никто их не заметил.
— Надеюсь, что потушат, — сказал Альом. — Ты набитый дурак, Окассен! Ведь по конским следам сразу поймут, что это мы. Отец мне башку оторвёт. Готье поставляет нам самую хорошую рыбу.
— Да не подохнет ваш Готье, — раздражённо ответил Окассен. — Он же бегал снаружи.
— А снасть? Вся снасть у него в доме. Ох, здорово нам достанется за это!
В замку Суэз жило много молодых людей, способных на подобное бесчинство, но барон Ролан сразу догадался, что пожар устроили его старший сын и племянник Бастьен. Не в первый раз они совершали дурацкие выходки. Например, в прошлом месяце забрались на винокурню и стащили бочонок выдержанного вина, которое предназначалось для сдачи оброка в замок. И даже не выпили толком, а едва попробовали, бросив бочонок открытым. Дорогое вино просто вытекло, а молодым балбесам и горя мало!
Но Альом и Бастьен никогда не устраивали поджогов, не насиловали девиц, вообще, предпочитали не наносить вреда людям. На такое безрассудство способен только Окассен. Он вообще неспособен сдерживать ярость — скверное качество для рыцаря.
— Да что такого, дядя! — вспылил Окассен, когда барон принялся ругать его. — Это холоп сам виноват. Он ударил меня, а я — рыцарь!
— Какой ты, к чёрту, рыцарь! — рассвирепел Суэз. — Рыцари не жгут дома своих подданных. Они их защищают в случае войны. Из-за твоего сумасбродства сгорела вся снасть, а старик ладил её едва ли не всю жизнь. У меня договор о поставках рыбы в монастырь Сен-Жерве. Что я им пошлю к посту, скажи, кретин малолетний?
Будь парни помоложе, Суэз выпорол бы всех троих. А сейчас оставалось только плюнуть со злости и сообщить, что ни один из виновников не получит стрел целый год. Пусть сами себе их мастерят!
Альом был зол, как бес.
— Вам-то хорошо, — возмущённо сказал он кузенам. — Вам шевалье де Витри купит стрел, а мне как быть?
Потом махнул рукой и предложил Бастьену:
— Пойдём к девчонкам, развеемся? Об охоте теперь нечего и мечтать.
Бастьен кивнул. Потом сказал:
— Не переживай, братец. В субботу будет ярмарка, я куплю тебе стрел. Пусть пока дядя немного остынет.
— А я съезжу домой, — сказал Окассен. — Расскажу, как меня здесь обижают.
В доме Витри было тихо. Мадам Бланка со служанкой красила шерсть на заднем дворе, а шевалье, как всегда, пропадал на охоте. Окассен рассказал матери историю с поджогом, и она, конечно, приняла его сторону.
— Может, Ролан намекал, чтобы мы возместили ему ущерб? Но ведь не ты затеял эту глупость, а его сынок. И ты прав, что не потерпел унижения от холопа!
Окассен спросил, есть ли в доме еда. Он страшно проголодался, дядя-то устроил им выволочку, даже не дав позавтракать.
— Иди на кухню, там Николетт пироги стряпает, — ответила мать.
Николетт выросла высокой, лишь немного уступала в росте Окассену. Грудь за последние пару лет поднялась так, что девушка даже стеснялась, талия была стройная, словно молодое деревце. Мадам Бланка старалась одевать Николетт по-господски. Всё-таки, девица красивая, уже на выданье. К ней сватался конюший графа де Брешан, хотя сговор ещё не заключали.
Перепачканная мукой, Николетт возилась у стола. Белокурые волосы змейками спадали ей на лоб, и она сердито отводила их рукой.
— Привет, — сказал Окассен.
— О, здравствуйте! — с улыбкой ответила она. — Вы один? А где мессир Бастьен?
С тех пор, как Окассен поступил в рыцарское обучение, Николетт звала его на «вы». Мадам Бланка сказала, что так будет приличнее, ведь они больше не дети, которые играют вместе, а молодой сеньор и воспитанница его родителей. Конечно, она не служанка, но и не ровня дворянскому сыну.
— Бастьен? — усмехнулся Окассен садясь верхом на лавку. — Каждый раз, как я прихожу домой, ты спрашиваешь о нём. Держу пари, ты влюбилась в него, Николетт!
— Глупости, — ответила она, и снова отвела волосы со лба, ещё больше испачкав его мукой.
— Не глупости, а правда, — ехидно возразил Окассен. — Будь осторожна с ним, Николетт! Я твой молочный брат, и дурного не посоветую. Бастьен — ужасный бабник. Такие девчонки, как ты, для него — дешёвые игрушки. Он перепортил уже половину графства.
— А мне кажется, он порядочный, — возразила Николетт.
Она смотрела только в миску с тестом. Лицо у неё стало обиженным и грустным.
— В нём сарацинская кровь, — возразил Окассен. — Все сарацины — страшные развратники, такова уж их природа. А сохнет он по Мелинде, дочке Люссона.
— Той, что хотят выдать за вас? — с деланным равнодушием спросила Николетт.
Окассен сплюнул на пол и растёр плевок сапогом.
— Видела? Вот так я отношусь к Мелинде. Я ни за что на ней не женюсь.
— Почему? — миролюбиво спросила Николетт. — По-моему, она вполне вам подходит. Красивая, хорошо воспитанная.
— Она — хорошо воспитанная? Да ты совсем сдурела, девка!
Окассен даже вскочил с лавки.
— Погляди, как она наряжается! Таскает за собой хвост, точно чертовка! И сиськи вывалены наружу, прямо предлагает себя всем подряд!
— Мне кажется, сейчас так модно, — возразила Николетт. — Не сама же она выдумала эту моду.
— Ну, ещё бы, модно! — злобно выкрикнул Окассен. — Все вы одним миром мазаны, шлюхи! И ты туда же! Вот что ты напихала себе за пазуху?