Счастливчик (СИ)

Никогда прежде Николетт не обращала внимания на мальчиков. Кроме Окассена, конечно, но он был привычен, как собственный локоть или коленка. И уж конечно, никакого восхищения не вызывал.
— Иди стели, Николетт, — приказала мадам Бланка.
— Пойдём, братец, — позвала Николетт , потормошив Окассена за плечо.
Он уже спал, положив голову на стол. Слишком много впечатлений, слишком много крепкого венгерского вина.
  
 Глава 3 Грех не бывает красивым 
Все мускулы Бастьена уже дрожали от напряжения, но взмахи меча были по-прежнему стремительны. Окассен нападал, Бастьен отбивался. Оба противника обливались потом, но ни один не мог взять верх.
— Стоять! — скомандовал их наставник Люссон.
Окассен вытер лицо рукавом, Бастьен просто замер на месте, тяжело дыша.
—Вы оба никуда не годитесь, — заявил Люссон.
Он был оруженосцем Ролана де Суэза, старшего брата мадам Бланки. Вот уже пять лет кузены проходили обучение в замке Суэз. За это время они сильно вытянулись и окрепли, но, конечно, обоим было далеко до Люссона. Казалось, он весь состоит из сухих мускулов, которым страшно завидовали оба юноши. Такая сухость мышц, напоминающих по виду мотки проволоки, свидетельствовала о стальной закалке, об испытаниях сотнями боёв.. Ничем подобным Окассен и Бастьен похвастать не могли.
— Ты вечно прыгаешь на противника, как дикая кошка, не соразмеряешь силы ударов, — сказал наставник Окассену. — Истратил всю энергию в начале поединка, а дальше — чёрт знает что.
Окассен вытирал с лица пот и кивал — да, он знает свои слабости, но попробуй пробей защиту такого твердолобого противника, как его кузен!
— А ты, наоборот, никогда не сдвинешься вперёд ни на шаг, — сказал Люссон, обернувшись к Бастьену. — Даже не пробуешь превратить защиту в нападение.
— Я знаю, — сказал Бастьен. — Но если я перейду в атаку, будет уже кровь. Кузен слишком сумбурно бьётся.
— А что мне делать, если ты стоишь, как пень. И тебя ничем невозможно прошибить! — тотчас заспорил Окассен.
Люссон велел обоим молчать. И принялся в тонкостях объяснять их ошибки, стараясь оценивать беспристрастно. Но всё равно чувствовалось, что он больше одобряет тактику Окассена. И после, когда Люссон уже отпустил их отдыхать, Бастьен сказал, что знает причину благосклонности наставника.
— Я лучше фехтую. Отец тоже это говорит. Какие ещё причины? — спросил Окассен, раздевшись до пояса и плеща на себя водой.
Бастьен молчал, нахмурив брови. Тоже снял рубаху, зачерпнул ковшиком воды из бочки.
— Думаешь, из-за Мелинды? — спросил Окассен.
— Ясное дело, — мрачно ответил Бастьен и вылил воду себе на голову.
Речь шла о дочери Люссона. Она была ровесницей Окассена и на пару лет моложе Бастьена — то есть, лет семнадцати, но уже считалась красивейшей девушкой графства.
— Может быть, — Окассен снял с пояса костяной гребень и принялся расчёсывать свои волосы, русые и прямые, как трава. — Я слышал, мои родители говорили, мол, Люссон надеется, что я женюсь на Мелинде.
— Дядя этого хочет? — быстро спросил Бастьен.
— Не думаю. Что за приданое у дочки оруженосца? — пренебрежительно ответил Окассен.
Он быстро оделся, затянул пояс и теперь с лёгкой усмешкой наблюдал, как Бастьен тщательно протирает меч тряпкой, а потом не менее аккуратно причёсывается. Не глядя в лицо Окассену, он проговорил:
— Мелинда очень красивая. Говорят, сам граф де Брешан хотел взять её в жёны.
— Но не взял, — насмешливо сказал Окассен.— И ты напрасно думаешь, что Мелинда такая уж замечательная. Говорят, она уже порченая.
— Что?!
Глаза Бастьена так и вспыхнули. Он переживал пылкую влюблённость в прекрасную Мелинду. Она была предметом страсти многих рыцарей, включая Альома, сына их дяди Ролана, и графа де Брешана. Ходили слухи, что Люссон, очень уважаемый, но небогатый безземельный воин, хотел бы выдать дочь за Окассена де Витри.
— Кто тебе сказал такое? — с ужасом спросил Бастьен.
Окассен рассмеялся.
— Значит, нет? А я думал, ты с ней уже спал.
Бастьен всегда легко краснел, а сейчас и вовсе залился румянцем.
— Что за свинство так думать о ней и об мне!
Окассен прицепил к поясу меч, взял свой плащ и направился к замку.
— Ты идёшь?
Он был шире в плечах, чем Бастьен, хотя немного ниже ростом. Русые волосы свисали ему на глаза, и он вечно дёргал головой, отбрасывая их назад. Лицо у него было приятное, особенно, когда он улыбался, хотя улыбка всегда казалась немного хитрой и колкой.
— Иду, — хмуро отозвался Бастьен.
Его внешность была гораздо ярче — нездешняя горячая красота. Совсем уже взрослое лицо с точёными чертами, алые губы, соболиные брови. Все девушки, и деревенские, и благородные, оборачивались ему вслед. А приятели завистливо называли его счастливчиком. Ему везло в любви, в поединках, в играх. Любая покупка всегда получалась у него удачной, любое пари он выигрывал.
— Будто ты не путаешься с девками? — спросил Окассен. — Альом рассказывал мне, как вы с ним по весне водили девок в лес. Фу! Немытые крестьянки, они же вонючие, как кобылы!
Бастьен молчал. Он невольно оглянулся в сторону южной башни, в которой жила семья Люссона. А вдруг Мелинда выглянет в окошко?
— Я потому и подумал, что ты спишь с ней, — продолжал Окассен, выразительно кивнув в сторону южной башни.
— Оставь её в покое! — с внезапной яростью ответил Бастьен. — Если она тебе не по нраву, это не значит, что она развратница!
Его вспышка, кажется, припугнула Окассена, во всяком случае, он перестал улыбаться.
— Не трогаю я твою Мелинду, упаси Бог. Что ты злишься из-за чепухи? Я пошутил. Только если она узнает, что ты водишь шашни с деревенскими девками, то не выйдет за тебя.
— Все это делают, — процедил сквозь зубы Бастьен.
— Я — нет. Я ими брезгаю, — отозвался Окассен.
Они пересекли двор, помахали приветственно начальнику стражи, который неподалёку беседовал с замковым управителем.
— Ты так заболеешь, — сказал Бастьен. — Если мужчина не спит с женщинами, он страдает бессонницей и душевными расстройствами. Мне это отец говорил, а он лекарь.
— Душевные расстройства получаются из-за грехов, а плотские связи без брака — грех, — уверенно возразил Окассен. — Твой отец живёт среди нехристей, вот и набрался от них всякой ереси. Я ни с кем не буду спать до свадьбы. Аббат говорит, что это правильно.
— Аббат сам похаживает к Жервезе-вдове, — с беззлобной усмешкой сказал Бастьен.
— Ты врёшь! Чёрт тебя раздери, ты врёшь!
Окассен так заорал, что воробьи и галки стаей сорвались с карнизов, а Мелинда, стоявшая в дверях замка, вскрикнула от ужаса.
— Что с вами, мессир де Витри?
Она подбежала к юношам. Полосатый шлейф тащился за ней по каменным плитам, и Окассен покосился на него с отвращением. Он где-то слышал, что носить шлейф дурно, ибо это смахивает на хвост дьявола.
— Ничего, мы просто поспорили с кузеном, — холодно ответил он.
Мелинда достала из кошеля на поясе мятную пастилку и протянула Окассену:
— Возьмите, это вас успокоит, любезный друг!
Бастьена точила ревность. Видно, действительно, отец Мелинды настраивает её на Окассена. Конечно, по местным меркам — это достойная партия. Пусть Витри и бедны, но они из уважаемого дворянского рода, а богатство отца Бастьена — неведомо где, да и есть ли вообще? Люссон не верил, что лекарь может быть богат. И вообще считал позором служить лекарем, да ещё в каких-то сарацинских землях.
— Кто из вас победил сегодня в поединке? — вежливо спросила Мелинда.
— Была ничья, — поспешно сказал Бастьен. — Кузен слишком увлёкся атакой, а я ушёл в глухую защиту. Получился бой шершня со стволом дуба.
Мелинда засмеялась. Веселье делало её лицо поистине чудесным — огромные янтарные глаза сияли, белые зубы сверкали. Всё в ней было прекрасно — и рыжевато-каштановые косы, уложенные кольцами на висках, и удивительной длины ресницы, и прелестный маленький носик.