Новая жизнь 2 (СИ)
— Если ты будешь делать что хочешь, то ты ничего не добьешься в жизни — продолжаю я: — только делая все правильно можно чего-то добиться. Снимать маску — неправильно. Снимать кимоно неправильно. Марать все вокруг своими грязными руками — неправильно. Ты же не хочешь, чтобы все вокруг узнали, что ты — грязная?
— Кто станет водиться с такой грязной как ты? — задает вопрос Томоко. Она явно обеспокоена состоянием Наоми но я показываю ей что все идет как надо. Она до конца не уверена, но доверяет мне. Томоко — молодец.
— Стой на месте, не снимай маски, не двигай руками, только так ты сможешь избежать ошибок…
— Стой на месте, и никто не узнает какая ты грязная девчонка на самом деле…
— Стой не двигайся и не трогай маску…
— Стой, не вздумай замарать все вокруг…
— Стой на месте и оставайся… — мы с Томоко говорим хором, речитативом, а капеллой, создается такое ощущение, что нас не двое, нас больше, мы — голос общества, осуждающий шепоток в раздевалке, упреки наедине, обидные слова в спину…
— Аааа!!! — вдруг кричит Наоми и срывает маску с лица, ее глаза залиты слезами: — Да пошли вы все! Пошли вы все!!! Вы! Все! Пошли!!! — она запачкала себе лицо и отбросила маску в сторону, она твердо стала на ноги и нашла нас взглядом. Отшатнулась.
— Папа? Мама? — говорит она. Да, наши маски — это портреты ее родителей. Неожиданно, да? Конечно, она понимает, что ее родителей на самом деле тут нет, но символы… я же говорил о символах.
— Стой на месте — предупреждаю я, держа маску перед лицом: — стой на месте Наоми. Еще не все потеряно, ты еще можешь поступить правильно, хотя ты уже замаралась.
— Вернись в круг и надень маску на глаза — говорит Томоко: — ты грязная девчонка, ты же не хочешь, чтобы все увидели какая ты на самом деле?
— Вы не мои родители — говорит Наоми, она все еще держит руки в стороне от тела, липкая смесь покрывает ее предплечья и кисти, капает с кончиков ее пальцев. Ее лицо уже замарано, она раскраснелась, на щеках блестят мокрые дорожки от слез, ее грудь вздымается от участившегося дыхания.
— Ты говоришь неправильные вещи — выставляю маску вперед я: — Наоми, одумайся. Говори правильно. Будь чистой девочкой. Не будь грязной девочкой.
— Не говори неправильные вещи. Говори правильные вещи. Вернись в круг. Будь чистой — говорит Томоко, которая на удивление хорошо справляется со своей ролью. Надо будет ей булочку с якисобой купить. И газировку с кусочками персиков.
— Я уже не могу быть чистой! — кричит Наоми: — я — грязная! Вы что, не видите?! — она встряхивает руками, покрытыми отвратительной жижей: — вы не видите, да?!
— Неправильно быть грязной…
— Правильно быть чистой…
— Правильно вернуться в круг…
— Правильно взять маску…
— Неправильно кричать на своих родителей…
— Да не родители вы мне! — кричит Наоми делает шаг вперед и упирается в веревки, натянутые нами. Веревки покрывает эта же жижа, эта же слизь и она останавливается в нерешительности. Кроме веревок, комнату перегораживают два стола и залезть на стол в белом кимоно, сковывающем движения — нереально.
— Неправильно говорить, что родители — не родители — укоризненно замечаю я: — мы так много труда приложили, чтобы у вас был кусок хлеба и крыша над головой, и вот какая благодарность!
— А я всегда говорила, что из нее ничего путного не выйдет — добавляет Томоко и видимо попадает по месту — Наоми дергается, словно ее кнутом вытянули по спине, выпрямляется и смотрит на нас, на импровизированную баррикаду, между нами.
— Да пошли вы — говорит она. Она больше не кричит. Она просто говорит. Она поднимает руки, покрытые отвратительной жижей, и начинает разматывать пояс кимоно, мараясь сама и марая одежду. Мы с Томоко на два голоса причитаем что это неправильно, что все сейчас увидят, что надо вернуться обратно, угрожаем, просим, приказываем…
Наоми сбрасывает с себя кимоно, оставшись совершенно голой, она не стесняется, она стоит прямо, ее тело перепачкано жижей.
— Да — говорит она: — я — грязная. Довольны?! Вы — довольны?! А теперь… — она подходит к баррикаде, отводит в сторону веревки, пачкаясь в процесс и вскарабкивается на столы. Спрыгивает с них и встает прямо перед нами. Я опускаю маску. Томоко — тоже.
— У тебя получилось — говорю я своим голосом: — поздравляю, сестра.
— Ты справилась — вторит мне Томоко: — поздравляю, сестра.
— … — Наоми некоторое время молча переводит взгляд от меня на нее, а потом — резко, как будто из нее вынули стержень — падает на колени и начинает рыдать. Томоко тут же накидывает на нее покрывало, я сажусь и обнимаю ее.
— Нет! — говорит Наоми, пытаясь отодвинуться: — нет, я вас замараю! Эта … штука на мне! Я грязная!
— Ты — самая чистая девушка на свете — говорю я и прижимаю ее к себе: — а эта штука высыхает и не оставляет пятен. И легко отстирывается, хоть и пахнет не очень.
— Я тобой так горжусь — говорит Томоко и садится рядом, обнимая Наоми с другой стороны: — ты такая молодец!
— Но… — староста смотрит на меня, на нее и снова заходится в рыданиях.
— Ну-ну… — говорю я и поглаживаю ее по спине: — все уже закончилось. Видишь — ты в состоянии преодолеть страх несовершенства. В состоянии быть грязной и свободной от оценок. Ты можешь совершать ошибки, это совершенно нормально — совершать ошибки. Как-нибудь я расскажу тебе о том, почему ошибки лучше, чем верные ответы и почему неудачи лучше чем победы, только напомни мне, ладно?
— Ладно — шмыгает носом староста.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, слегка отстраняясь.
— Непривычно — говорит она, словно прислушиваясь к самой себе: — как-то… странно. Свободно?
— Хорошо — киваю я. Ритуал прошел удачно, думаю я, можно начинать выводить человека из транса, убирать комнату и становится обычными японскими школьниками, как и всегда.
— Да… — бормочет староста: — я будто свободна. Вот, поглядите! — она встает, стряхивает с себя покрывало и предстает перед нами голая, измазанная в коричнево-зеленной жиже: — я могу быть и такой! И мне не страшно.
— Никак не могу отделаться от мысли, что все наши ритуалы будут голыми девушками заканчиваться. — говорит Томоко.
— Обижаешь — отвечаю я: — некоторые ритуалы будут ими начинаться.
Глава 5
Хорошая традиция должна быть кем-то заложена, как краеугольный камень в основание дома, как первое дерево на месте цветущего сада. Но иногда она формируется сама по себе. Так, после ритуала и уборки его последствий — мы были изрядно уставшими и предложение Томоко попить чаю со сладостями пришлось как нельзя кстати — школы тут не закрываются на ночь, представьте себе. А мы все равно домой идем пешком — все живут в шаговой доступности от школы, дальше всех живет Томоко.
Так что Томоко приготовила чай (Наоми все еще пребывала во фрустрации, глядя в стенку и улыбаясь) и мы сели чаевничать. Чаевничали мы с бельгийскими печеньками, которые достала нам староста и с тянучими белыми моти, которые принесла Томоко. Моим вкладом в общий котел были конфеты, купленные по пути в школу. Обычные конфеты.
А почему я считаю, что такие вот чаепития будут хорошей традицией? Да потому что одного «ритуала» для осознания и просветления — маловато будет. Человек в таком вот состоянии обязательно что-нибудь не так поймет и начнет потом косячить. Потому после «ритуала» обязательно надо спокойно посидеть и пока психика пластична после пережитого стресса — направить его в верное русло. Пока чай еще горяч в наших чашках. Пока мысли у прекрасной девушки не усядутся на дно подсознания сформировав застывший пласт умозаключений. Нам с ней еще многое предстоит прожить, возможно — переписать ее жизненный сценарий, поправить правила ее собственной игры, сформировать точку зрения… научить управлять отношением, но сейчас надо убедиться, что все сделано правильно.
— Само по себе стремление к перфекционизму, к совершенствованию — это не плохо. — говорю я, поставив чашку на стол. Наоми поворачивает голову ко мне, ее взгляд все еще блуждает где-то далеко.