По шумама и горама (1942) (СИ)

В свою очередь, немецкое командование планировало уничтожить партизан в Восточной Боснии, дабы обезопасить добычу руды, необходимой для военной промышленности Рейха. К операции привлекали 718-ю и 342-ю пехотные дивизии Вермахта, а также домобранские части, танки и авиацию.
Наступление началось 14–15 января, в условиях сильного мороза и глубокого снега. Дополнительно действия партизан осложнял находившийся в том же районе т. н. «Романийский корпус» четников общей численностью около 2000 человек, включавший на тот момент Сараевскую, Рогатицкую, Романийскую и Калиновикскую «бригады». Четники предпочитали от столкновений с немцами уклоняться и отходить.
Партизаны пытались остановить немцев, но безуспешно, вермахт занимал крупные поселения, в итоге сложилась ситуация, когда оккупанты и коллаборационисты контролировали города и дороги, а партизаны — сельскую местность, труднодоступную из-за рельефа и погодных условий.
Рассекающие удары немцев нарушили связь между партизанскими частями, Верховный штаб ушел на юг, в итальянскую зону оккупации и практически не имел возможности управлять частями до конца января.
1-я Пролетарская бригада оказалась в отрыве от остальных партизанских частей между наступающими немцами и гарнизоном Сараево. Для выхода из кольца был предпринят ночной Игманский марш, прошедший в горных условиях при сильных морозах.
К концу месяца партизанские части собрались вокруг города Фоча, ставшего на три месяца центром движения (т. н. «Фочанская республика»). Там ВШ начал работу по консолидации сил и также выпустил «Фочанские прописи», первые инструкции по организации жизни в освобожденных районах.
Не в последнюю очередь из-за медлительности итальянского командования, не сумевшего вовремя захлопнуть ловушку, немцам не удалось уничтожить партизан. Тем не менее, Вермахт восстановил контроль над горнорудным районом, а хорваты укрепили усташские гарнизоны. Одновременно, в конце января-начале февраля, происходило отступления партизан из Санджака, где также в результате успешного марш-маневра народно-освободительные силы вышли из-под удара и прорвались в район села Камена Гора.
Штаб в Санджаке (в первую очередь Милован Джилас) решил избавиться от «балласта» в виде колеблющихся и больных бойцов. Часть из них пробиралась в Фочу самостоятельно, многие погибли или попали в руки неприятеля. Верховный штаб уже через неделю осудил решение Джиласа.
Основные отличия в мире «Юнака»:
— успешно взята Плевля;
— сформированы не одна, а две Пролетарские бригады;
— сохранен очаг движения в Черногории и Санджаке;
— Джилас и командиры-«леваки» не успели накуролесить;
— в силу более «вязкого» и упорного сопротивления партизан отложена переброска 342-й дивизии на восточный фронт, где она действовала с марта под Ржевом, в районе Сапегино-Петушки-Палатки.
  
Глава 4
 
На рывок
 
И снова арестантская в бывшем полицейском участке, только рангом повыше — одиночка, не общая, с железной кроватью и железным столиком. Разве что надписи на стенах те же самые — «Чтоб вы сдохли, фараоны!», «Жандармы — сволочи» и прочее в том же духе, включая непременное «Поцелуйте меня в задницу». Безусловным украшением камеры служил крайне обстоятельный, в три столбца, список супов, соусов и закусок, на изучение которого я потратил минут пятнадцать.
После чего вернулся к обдумыванию мысли, что количество кутузок в моей жизни растет, неровен час, вырастет и количество кладбищ — первым быть почетно, но вот стать первым, расстрелянным по приговору трибунала в Фоче…
Но роту!!! Роту за что? Кому-то завидно стало, что мы лучше всех вооружены? Так мы и работаем больше прочих.
Изматерился, отбил кулаки о шершавую стену, выдохся, плюнул и решил, что вряд ли меня собираются судить ночью — по обмолвкам конвоиров, процесс намечен на завтра. Заснул мгновенно, сказалась усталость последних дней и проспал все на свете, пока меня не разбудили громкие препирательства в коридоре.
 
— Я тебе не пущу! Я тебе не пущу! Кормить его ты сам будешь, да? — наседали два звонких голоса.
В ответ глухо бубнил часовой, но мужчине и одну женщину не переспорить, а тут их двое — завтрак мне притащили Живка с Альбиной. Чмокнули в неумытую рожу, развернули полотенце и выставили парящий мясным духом горшок с лонацем, овощным рагу. Есть не хотелось совершенно, я черпнул раз, другой, посмотрел, как печально девчонки подперли щечки кулачками и принялся отрабатывать мордой и ложкой, делая вид, что все отлично.
— Та-ак, — раздалось от двери, — это что здесь происходит?
— Ой! — и моих кормилиц как ветром сдуло, а на их место нарисовался Милован.
— Жалобы есть?
— На что? Тепло, сухо, никуда по снегу ползти не надо, накормили вот…
Джилас уселся на нары, и, поглядывая как я приканчиваю принесенное, рылся в своей объемной сумке.
— Совет нужен, — и сунул мне несколько машинописных листов.
Я чуть было не вытер ими руки после еды, но спохватился, прочитал и сложил на столике перед собой. Забавно — меня тут судить собираются, а член Верховного штаба за советом приходит. Или ему надо успеть до того, как меня грохнут?
— Что скажешь?
— Не сработает.
— Почему?
— Вы приманиваете кошку не мясом, а горчицей.
Милован фыркнул, взлохматил шевелюру и сосредоточенно взглянул на меня:
— Объясни.
— Ты «Бравого солдата Швейка» читал?
— Конечно! — улыбнулся главный партизанский пропагандист.
— Как Швейк собак ловил, помнишь? На мясо или печень, то есть на то, что они любят.
— Ну, так то собаки…
— Гашек у большевиков был комендантом Бугульмы, и ему однажды потребовалось, чтобы монахини вымыли казармы. Так он им не про мировую революцию рассказывал, а цитировал апостола Павла, второе послание фессалоникийцам, «кто не хочет трудиться, тот и не ешь».
— Погоди, — подозрительно нахмурился Джилас, — а откуда ты это знаешь?
Вот черт… А, семь бед — один ответ, неизвестно, доживу ли до завтра…
— Сестра Варвара, как раз из того монастыря, из России выбралась, здесь осела, с мамой дружила, у нас дома бывала. Много интересного рассказывала.
Милован хмыкнул, а я выдохнул — пронесло, и продолжил гнуть свою линию.
— Социальная революция это все хорошо, и даже жизнь без угнетателей это прекрасно, но о чем думает крестьянин в первую очередь?
— Так о земле же, что тут гадать.
— Вот, а у тебя об этом ни слова. «Долой короля», «права трудящихся» и прочие страшные или непонятные вещи. И еще колхозами пугаете.
Вид Милована полностью соответствовал междометию «Чойта». А я излагал основы маркетинга:
— Когда там коллективизация в СССР началась?
— Тринадцать лет назад, — мгновенно ответил Джилас.
— И все время газеты, попы, начальники долбили, что колхозы зло, что всех расстреляют, что большевики имущество отберут, а баб сделают общими.
Милован фыркнул.
— Да, неправда, но люди привыкли и поверили. А веру сразу не сковырнешь. Вот если я начну тебе рассказывать, что усташи хорошие, ты меня сразу нахрен и пошлешь.
— Так они…
— Да, они. Но в обоих случаях есть предубеждение, неважно, истинное или ложное. Важно, что его с ходу не преодолеть, а дров наломать можно.
Так, ладно, а с чего это я так раздухарился? Решил напоследок вывалить все, что знаю? Рано помирать собрался, рано, но Милован слушает и надо пользоваться случаем. Рассказал я ему анекдот про кошку, горчицу, добровольно и с песнями:
— Так и тут, всегда можно устроить так, что крестьяне сами в колхозы побегут.
— И как ты это видишь?
— Ну, например… — зачесал я в затылке. — Прогрессивный налог. За каждый следующий дулум земли платить больше. А коллективным хозяйствам — послабление.
— Так кулаки сразу под себя «колхозы» оформят.
— Пусть они еще и за работников платят. Социальное страхование и так далее. И если они и в таких условиях сумет в прибыль работать, таких организаторов производства ценить, холить и лелеять надо. Ты же политэкономию учил, крупное хозяйство всегда прибыльнее мелкого.