Крест Марии (СИ)

Я обрадованно закивала:
– Конечно буду!
– Только твоего барахла на моё маловато, – сказал Щукарь, – что ещё есть?
– Золотой браслет и кольцо, – торопливо сказала я.
– А книги? Книги есть?
– Есть художественные и радиофизика.
– Неси художественные! – велел он, – и поторопись.
Я опять метнулась к себе, выгребла все художественные книги (жалко, но вещи первой необходимости нужнее), вытащила золото и побежала к окну, чуть не теряя калоши.
– Вот! – радостно выпалила я.
– Клади! – велел Щукарь, – только быстро – скоро конец же.
Я быстро принялась заталкивать вещи в щель для обмена. Вещей было много, пришлось дважды заталкивать и ждать, пока Щукарь не заберёт.
– Теперь моя очередь, Мария, – усмехнулся Щукарь и сунул в щель какой-то предмет, быстро толкнув лоток ко мне. Оттуда моментально повалили густой едкий дым. Я аж закашлялась.
– Привет тебе от Фавна, маленькая дрянь! – загоготал Щукарь, затыкая со своей стороны щель одеялом, – но не бойся, яд тебя не сразу убьет. Дня три поживёшь.
Он опять громко и радостно захохотал.
Дым продолжал валить и сделать я ничего не могла. Лязгнул люк и окно между нами закрылось. Я отпрянула от окна, но дым всё прибывал. Насколько я поняла, Щукарь бросил в щель какое-то вещество, которое давало дым, лоток был на моей стороне, люк захлопнулся, так что вытащить это вещество и, к примеру, выбросить его в дыру в туалете, я не могла.
А дым всё сильнее царапал мне глотку, я кашляла уже не прекращая. Отбежала в другой конец креста, но не помогло – яд распространялся по помещению молниеносно.
А ведь меня предупреждали, что Фавн этого так не оставит!
Я упала на пол, зашлась в захлёбывающемся диком кашле. Началась рвота. Пошла носом кровь.
Меня буквально выворачивало наизнанку, руки и ноги начали непроизвольно сокращаться. Я билась в припадке не знаю, сколько.
Очнулась от дикого холода.
В полной темноте.
Где я? Что со мной?
Некоторое время я лежала, пытаясь прийти в себя. Получалось плохо.
Я попробовала пошевелить рукой. Но от этого движения мышцы начали как-то неправильно сокращаться и меня выгнуло дугой. Я опять закашлялась. Во рту был острый металлический привкус. Я задыхалась.
Очевидно я снова потеряла сознание.
Не знаю, сколько прошло времени, когда я пришла в себя во второй раз.
Я так и лежала на полу в ледяной темноте.
Вокруг меня была зловонная лужа, руки и ноги непроизвольно дрожали, по ним словно миллиарды злых кусючих муравьев бегало туда-сюда.
И холод. Адский проникающий до костей холод.
Я попыталась вспомнить, что случилось и почему я здесь лежу в таком состоянии.
Сперва ничего не получалось.
Потом получилось. Но лучше бы я не вспоминала.
От ужаса всей ситуации я зарыдала, рыдания перешли в кашель. Спазмы длились и длились, казалось я выплюну лёгкие. Во рту поселился горький вкус желчи.
Потом меня накрыла такая паника, что я не могла нормально вдохнуть. Я хотела сесть, чтобы прокашляться, но поняла, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Я была полностью парализована, практически полностью, хотя кашлять я могла, дышать тоже.
Не знаю, сколько прошло времени, сколько я так лежала на ледяном полу, не в силах пошевелиться, захлёбываясь в кашле.
В какой-то момент, когда я в очередной раз пришла в себя, я поняла, что могу шевелить руками. Ногами ещё не могла. А руками – шевелю понемногу.
И я поползла. Ломая ногти об неровность каменного пола, разрезая подушечки пальцев, я ползла и ползла, с усилием цепляясь за каждый выступ, каждую выемку. Моя цель – рычаг. Чёртов рычаг. Это из-за него я сейчас в ледяной темноте, стучу зубами от адского холода.
Нужно дёрнуть рычаг.
Тогда всё будет хорошо.
Всё наладится.
Главное – доползти.
И я ползла.
Кажется, прошла целая вечность.
Но я всё равно ползла.
Говорят, дорогу осилит идущий. Я осилила. Я теперь возле рычага.
Я вижу его, тьма хоть и плотная, но еле уловимые очертания рядом от него условно рассмотреть можно. Я трогаю его рукой. А вот дёрнуть не могу.
 
Сил нету.
Чёрт!
От безумности ситуации я рассмеялась. Мой хриплый каркающий смех опять перешел в захлёбывающийся кашель.
Каково это – находиться рядом с рычагом, от которого у тебя будет и тепло, и свет, а сделать ничего нельзя.
Кажется, я опять провалилась в забытье.
Я качалась на волнах прострации: туда-сюда, туда, сюда…
Ну и чёрт с ним. Значит – умру.
Наверное, так всем будет лучше.
И пусть серый бюргер из кнайпы «Пляска смерти» порадуется – Мария не выжила. Не смогла.
Не знаю, сколько я так пролежала. В себя пришла от того, что дико захотелось в туалет. Внутри резало так, словно раскалённым гвоздём кто-то вкручивал. Возможно на холодном полу я простудила мочевой. Скорей всего так и есть. Боль была адская. Ничего не соображая от дикой режущей боли, сама не знаю как, я резко подхватилась, дёрнула за рычаг и поплелась на заплетающихся ногах к трубе с водой.
Хоть мне и было так плохо, а всё же я ещё соображала. И понимала, что только что я откатилась обратно к нулевой точке. А, значит, интервалы между дёрганьем рычага будут минутные. И я не успею дойти до туалета и потом вернуться обратно.
Поэтому и побрела к водостоку.
Мочеиспускание стало для меня пыткой. Адской, болезненной пыткой. Резь была такая, что хотелось орать. Я сцепила зубы, терпела.
Это отняло у меня последние силы. Я свалилась прямо тут, у водостока. Дала себе пару секунд прийти в себя. Минута пройдёт быстро, а дёргать рычаг за меня никто не будет. Немного посидела. Ну что ж, будем считать, что я отдохнула. Мощным рывком я поднялась на дрожащие ноги. Сходила, дёрнула. Вернулась.
Затем я вымыла руки и лицо, прополоскала рот и принялась пить. Если это отравление, то яд попал внутрь. А, значит, нужно много воды. Только обильное питье сможет меня хоть немного очистить. Да, потом приспичит опять в туалет. И опять будет адская боль. Но нужно хоть немного вывести токсины. У меня нет ни активированного угля, ни молока, ничего. Но есть вода. И я буду её пить.
И я пила, пила, когда, казалось, больше воды в меня не поместится, я сунула два пальца в рот. И так я повторяла раз пять: пила, блевала, бегала дёргать за рычаг. Опять пила, опять блевала, опять рычаг…
Не знаю, сколько прошло времени. Я понимала, что спать мне нельзя – интервалы сократились обратно, чуть больше минуты. А я так ослабела, что стоит мне уснуть и всё – проснусь обратно в темноте и холоде.
Мне страшно подумать, сколько урона сегодня было для моего здоровья. Если не считать общего отравления (я не знаю, что это за яд, но то, что он сильный – однозначно), то я получила ещё и сильнейший цистит, возможно простуду, возможно какие-нибудь артрозы. Да всё что угодно может быть.
И самое паршивое, что лекарств у меня практически нету. Да ничего нету.
Я заплакала.
Мне было плохо, больно, страшно, одиноко.
Вот что за жизнь? Если это такой ад, то я теперь понимаю, почему люди ходят в церковь. Почему молятся, почему просят бога спасти от этого. Я вот не ходила. И теперь у меня свой персональный ад.
И поделом мне! Вот что у меня была за жизнь? Я могла поступить в аспирантуру, я подавала надежды, и старенький профессор с кафедры культурологии и библиографии предлагал мне идти заниматься наукой под его руководством. А я? А я решила, что для меня любовь, семья – главное. А потом наплевала на семью и на любовь, бросила мужа и сыновей, и сбежала к Бенджамину в Цюрих.
Ну вот и результат.
Теперь сижу, скорчившись от боли на холодном каменном полу в тюремной келье и боюсь уснуть, потому что ежеминутно нужно дёргать рычаг, иначе околею от холода в темноте.
Боженька меня наказал.
Я ещё посидела и немного поплакала.
Было так жалко себя.
А потом я подумала: ну ладно, он меня наказал за мои плохие дела. А почему же он не наказывает ни Фавна, ни Щукаря? Почему я сейчас трясусь от холода и боли, а они сидят в тёплых кельях и с наслаждением едят медовый кекс?