Красный вереск
Взрыв — если это был взрыв — не породил взрывной волны. Чета просто вышла из самого обычного леса в этот пепел, и граница между ними была такой же чёткой, как граница между светом и тенью в солнечный полдень, как…
Как граница между добром и злом. Теперь Олег понимал это. Ложь — что её нет, границы. Она есть. Она пролегла теперь для него так же чётко, как живая зелень леса и огромный, геометрически правильный круг серого пепла, в который кто-то бездушно превратил славянский город — такой же, как Рысье Логово в Вересковой Долине. В этом не было ничего от виденной кровавой жути хангарских погромов в санированных весях на западе. Просто кто-то прилетел на боевой машине и что-то сбросил из-под небес. Без гиканья, без визга, без угроз и пожаров — сбросил что-то на спящий город, на дома, деревья, детей, женщин, стариков, скотину, стены кремля.
Чтоб разом и без хлопот. Даже гуманно, ведь никто не успел проснуться. И так спокойнее — ведь укреплённый город горцев не возьмёшь так же легко, как большинство весей лесовиков. Даже если в городе нет мужчин, которые ушли воевать. Незачем рисковать. Война должна быть чистой и цивилизованной, без лишних жертв.
— Они так могут… — начал Олег. Йерикка хмуро отозвался:
— Да, они могут так и в других местах. Но это очень дорого. Поэтому так делают редко.
Олег больше ничего не спрашивал.
Чета шла по серому пеплу. Шшшух… шшшух… шшшух… Шептали шаги, и пепел оседал на одежде, оружии и волосах, на коже и губах — ещё тёплый, пахнущий классом информатики в школе… Нежели это было? Неужели он мог жить, ходить, смеяться, смотреть телевизор, если это — вот это! — есть наяву?!
— Их надо убить всех, — сказал Олег и не удавился тому, как спокоен его голос. — Им нельзя жить. Это нехорошо — таким жить.
Ему не ответили. Только Гоймир, шедший впереди, на миг остановился и неистовым жестом вскинул кулак в краге, грозя плавно скользящему в небе Невзгляду.
Шшшух… шшшух… шшшух… Приближался оплавленный каменный вал, местами светящийся малиновым и багровым — то, что осталось от каменных стен кремля. Чета прошла, мимо изваяния Дажьбога — оно тоже было каменным и почему-то не очень оплавилось, можно было различить черты лица…
На щеках у глаз бога-воина застыли две каменные слезы.
Мальчишки, проходя мимо, вскидывали руки в приветствии — молча. Плачущий бог смотрел на них — опоздавших. Приди они раньше — погибли бы тоже, но всё равно каждый из них чувствовал себя опоздавшим и потому до самой смерти виновным…
Недалеко от каменных наплывов сидели живые. Замер прямо в пепле старик с трясущейся седой головой. Прижались друг к другу две девчонки лет по семь-восемь, даже не плачущие, молчаливые и недоумённо глядящие вокруг. Стоял рослый парнишка — возле самого вала, брови и ресницы сгорели, потрескивали волосы надо лбом, лицо и руки покрывали волдыри ожогов, рубаха на груди дымилась, готовая вспыхнуть. Парень стоял и жарился заживо, не чувствуя этого, сжимая в руке самострел и не сводя налитых кровью глаз с оплавленного камня.
Гоймир подошёл, прикрываясь рукой от невыносимого пекла, взял Кота за рукав и отвёл в сторону. Тот отошёл покорно, спросил безразлично:
— Чьих будешь? — скользнул взглядом по головной по вязке, кивнул: — А…
Над камнями, в потоках дрожащего горячего воздуха, кружились птицы. Наверное, жили в городе и сейчас не могли понять, куда делись их гнёзда, что вообще произошло…
Смотреть на это было невыносимо. Олег отвернулся и первым побрёл к деревьям на другом конце страшного круга…
…Старик умер вечером, так ничего и не сказав. Он не был ранен или как-то ещё повреждён. Когда Рыси предложили ему поесть, он, сидевший у корней дуба, качнул головой — вправо-влево. А когда к нему подошли в следующий раз — оказалось, что он не дышит.
Девчушки и парень ели. Тоже молча, лишь потом парень встал, поклонился и уронил единственные слова после того, как его увели от пожарища:
— На полночь пойдём. Наших искать — дружину с исполчением. Весть понесём. Благо вам, да у нас теперь иная тропа.
И ушёл, ведя за, собой младших — ушёл к воинам уничтоженного племени. Его не удерживали и ничего не желали ему — что пожелать? Рыси схоронили старика на окраине пепелища и собирались было уже уходить — ночевать тут никто не хотел — когда Данок вдруг закричал:
— А вон они!
Все рассыпались за деревья, направляя оружие в ту сторону, куда он показывал. В версте, не дальше, на опушке мелькали фигуры вооружённых людей — много, больше, чем было ребят в чете. Неясно только, заметили они горцев, или нет — скорее нет, потому что продолжали передвигаться достаточно открыто. Все, у кого были бинокли, похватали их, уверенные, что увидят врага…
Первым опустил бинокль Олег. Опустил, помедлил и удивлённо сказал:
— Вообще-то это может быть галлюцинация от белковой пиши и недостатка зелени. Но я клянусь, что это наши спецназовцы. В смысле — русские. В смысле — с Земли. Братва, а я не чокнулся?!
* * *Отряд — не чета — назывался «Славян». Не в честь какого-то мифического героя или реального исторического лица — просто наиболее частым обращением друг к другу среди его бойцов было «славян!» Ничего удивительного в наличии среди защитников Горной Страны части, набранной из русских, хохлов и белорусов, сербов, поляков и болгар вообще-то не было; достаточно вспомнить защиту Стрелково и отряд добровольцев Хайнца Хассе, погибшего там же в боях… Удивительным было другое — эти бойцы-земляне… жили на Мире. Зачастую с роднёй и семьями.
Рижские ОМОНовцы и разыскиваемые «Гаагским трибуналом» сербские четники, оказавшиеся не у дел черноморские казаки и добровольцы батальона «Днестр», АКовцы-поляки, скрывающиеся от властей собственной страны после участия в балканских войнах, адепты неких Русско-Казахских и Северо-Чеченских республик — весь этот отлично вооружённый народ великолепно знал олегова деда, попал сюда не без его «пособничества «и жил «коммуной» где-то за Ключ-Горами, из-за чего и «опоздал к началу драки». Растроганного мальчишку утащили от горцев к отдельному костру и начали активно уговаривать «оставаться с нами», обещая, что «домой вернуть ничуть не хуже смогут» и что «за внука Марычева, случись что, любого натянут по самые помидоры» Олег еле отбоярился, но его ещё долго не оставляли в покое.
В конце концов, когда угомонились даже самые настойчивые, Олег остался у догорающего под плетёнкой огня рядом с добровольцем по имени Сашка — парнем примерно на три года старше самого Олега. Но Сашка ничуть не задавался и признавал в Олеге равного без оговорок.
— Ты вот, видишь, из хорошей семьи, — говорил доброволец, поглаживая ладонью бесшумный «винторез» с толстой трубой глушителя во весь ствол, — я твоего деда сам не видел, но слышал про него много… Я так врубаюсь, что ты мог бы затариться в их городе или вообще уехать, а ты воевать попёрся, дурак, и я за это тебя уважаю… — он сам посмеялся, вздохнул: — А меня не спрашивали, хочу я воевать или не нужно мне это на фиг… Знаешь, я ведь в Грозном родился и жил, прикинь! Повезло — как утопленнику. Не, ему больше везёт. Он подрыгается минутку и хана, отмучился. А я столько лет дрыгался… Там же русским вообще вилы были. Иначе не скажешь. Все про нас забыли, никому мы на… — Сашка смачно выругался, — не нужны. Вот поставь себе: людьми мы там не считались. А самое поганое знаешь что? Нас скотом считали те, у того в башке ни шиша не было, кроме тройки перевранных кусков из Корана. Я так понимаю — тем, кто под фашистами жил, и то легче было. Хоть не так страшно и обидно… Тут как дело обстоит — у тех государство было бесчеловечное по своему порядку, а у этих — просто бандитское. У тех были разные там Вагнеры и Гёте, а у этих — только «травка» и невежество… Вот что было в падлу. Ну, вилы, я уже сказал… Отца у меня убили в 92-м, просто потому, что по-чеченски на какой-то там вопрос ответить не смог. Тогда же и мать украли — просто ушла на улицу и не вернулась. Я из дому сдёрнул — что там ловить-то было? На улице оказался, попрошайничал… Красть западло было, не приучили, да и я видел, что с русскими пацанами и девчонками, которые крали, было, если поймают. Типа этот, суд Линча. Хуже даже, я точно говорю. Не знаю, как выжил. Злости накопил — вагон, только бессильной, да и что я тогда понимал-то? А тут наши подваливают. Мне тринадцать было, я к ним и прибился, думаю — вот и на моей улице праздник! Какой, нафик, праздник, за ними самими следить нужно, как слепые щенята… Ну я и стал в одном штурмовом батальоне «неуловимым мстителем».