Красный вереск
— Что, уж мечом отмахнуть лень?! — переключился Гоймир. За его спиной Гостимир сделал испуганное лицо, а Йерикка под шумок ткнул мечом в горло раненого и достал брикет тротила:
— Пошли, Гоймир, вот взрывчатка…
…— Ящики одно, — Мирослав потянул один на себя, не удержал — грохнул, и в грязь выкатились зеленоватые бутылочки. — То ж пиво!
Йерикка поднял бутылку — на жёлтой этикетке скрещивались два белых колоса. Прочёл:
— «Самоцветное»… Четыре градуса, — стукнул кулаком в перчатке по горлышку, плеснув белую пену, потом — золотистую струю.
— Дай-ка. — Олег поднял одну, сорвал пробку, глотнул. — Хорошее пиво. Прихватим по штучке?
Кое-кто из горцев тоже подобрал бутылки, но особого энтузиазма никто не проявил. Олег всё же положил пару в крошно, вздохнул:
— Бить жалко…
— Если б можно было в них хоть отраву залить, — ответил вздохом Гоймир. Мальчишки переглянулись — не враждебно и не дружелюбно, как раньше, а просто устало… Неизвестно, что подумал Гоймир, а Олег горько сказал себе: «Кажется, сил у нас не осталось даже на злость!» Он попытался вспомнить Бранку и чуть улыбнулся, когда она всплыла перед мысленным взором, как живая — отчётливая и улыбающаяся…
— Ты чего лыбишься? — вдруг спросил Гоймир. Олег вздрогнул:
— Представил себе, как это было бы — с отравой, — он в самом деле представил себе это и улыбнулся ещё шире. И Гоймир засмеялся тоже, и серое лицо его вернуло себе свои пятнадцать лет, посветлело…
— Наособицу — отвар чемерицы, — сказал он. — А так всё придётся колотить.
— Да сожжём его, и всё тут, — предложил кто-то.
— Вообще не надо было его трогать, — вдруг сказал Йерикка. Пояснил, видя, как на него с изумлением глядят остальные: — Мы ведь уходить собирались Тут пустоши заболоченные на сутки пути. Если нас накроют на чистом месте?
— Что же теперь — вообще их не трогать? — спросил Олег.
— Или мы идём на отдых — или продолжаем драться, — резко ответил Йерикка. — Мы сейчас небоеспособны…
— Эрик, прекрати! — заорал вдруг Олег. — Меня достали твои разговоры о небоеспособности! Два дня назад мы втроём перебили шестьдесят ханагров, как сидячих уток — и впредь так будет!
— Ты, помнится, тоже ратовал за уход, — спокойно напомнил Йерикка, лишь глаза расширились тревожно.
— Но не за бегство! — крикнул Олег, и часть горцев зашумела одобрительно.
— Тише! — повысил голос Йерикка. — Вы отдохнули пару дней — и уже готовы рваться в бой — так вам кажется?! Ну так вы ошибаетесь! Если на нас сейчас навалятся — мы выдохнемся очень быстро! Я уж не говорю, что у нас почти нет боеприпасов!
Он уже кричал. И это было настолько необычно, что Олег первым сказал примирительно:
— Да ладно… чего ты завёлся? Сожжём грузовик и уйдём, они и не допрут, что к чему… Разве нормальный человек через эти пустоши попрётся?
— Если мы сейчас погибнем, — уже спокойно оказал Йерикка, — то от излишней храбрости. Поймите всё это. Поймите, что нам выгодно жить дольше — мы сможем причинить врагу больше вреда.
Надо сказать, смысл слов был жутким. Парень прикидывал, не как ему жить, а как попозже умереть. Все примолкли, обдумывая сказанное.
Гоймир опомнился первым:
— Добро, кому ещё пиво требуется — берите.
Пива больше никто не хотел. Мальчишки, уходя, выпустили горючее в грязь, и Гоймир, не оборачиваясь, кинул через плечо брикет тротила с зажжённым фитилём.
* * *Они подошли к тому месту, где в Тёмное озеро впадала одна из многих мелких безымянных речушек, берущих начало на болотистых пустошах к полдню. Здесь, в прибрежных скалах, Холод и Морок наткнулись на могилу одного из парней Квитко — каменный холмик с лежащим поверх него налокотным щитом, украшенным символом племени.
Какое-то время братья стояли возле неё. Морок, неловко качнувшись, смахнул ладонью воду со щита. Посмотрел на старшего брата. Тот успокаивающе потрепал младшего по волосам:
— То добрая смерть…
— Слово мне дай… — попросил Морок, — одно что — схоронишь меня… — он зябко передёрнулся: — Нету охоты валяться… что ТЕ.
— Слово, — Холод вскинул руку, призывая Дажьбога в свидетели: — А и дождь кончился, смотри.
Дождь в самом деле перестал. Но тучи не разошлись, и ясно было, что они лишь собираются с силами, намеренные продолжать лить слёзы по ушедшему лету.
А лето и правда ушло. Да и было ли оно по-настоящему?.. Так думал Олег, глядя на прибрежные камыши.
— Могилу сыскали, — сказал, подходя, Богдан. — Кто-то из наших.
Олег кивнул. Они стояли и смотрели, как вдали закипает вода — там уже вновь шёл дождь, спешил сюда, не желая оставлять без присмотра этих странных ребят…
— Мне про ночь сон снился. Что мы не вернулись, — вдруг сказал Богдан, трогая носком кута чёрную, насыщенную торфом воду у берега.
— Это был страшный сон? — тихо спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающейся серой стены.
— Нет… Тоскливый одно. Нас-то уж не было, страшно быть не могло. Я в том сне умер — так хуже, чем страшно. Тос-кли-во. Вот что дождь этот… Ты умирал во сне, Вольг?
— Я умирал наяву. И ты тоже.
— Слушай, — Богдан подёрнулся к Олегу, глаза у него были шальные, — а ну как что мы и умерли? Тогда, в плену-то? А часом…
— Прекрати, — Олег почувствовал, как по спине прошла дрожь.
— Так по чести? — настаивал мальчишка. Казалось, ему доставляет удовольствие пугать себя самого.
— И что же это — вир-рай? — спросил Олег. Богдан хмыкнул:
— Высоко летаешь!
— А у тебя выросли зубы… — заметил Олег.
— Жизнь уж такая…
Подошёл Йерикка — сзади, а спереди подошёл дождь. Олег спросил, не поворачиваясь:
— Что там?
— Сейчас будем переправляться.
— Широко тут?
— Сажен сто.
— Господи…
— Вот и я то же сказал — не помогло.
— Ладно, — вздохнув, Олег начал снимать плащ. Йерикка и Богдан смотрели на него в изумлении. Наконец Йерикка спросил вкрадчиво:
— А что это ты делаешь?
— Тьфу! — Олег сплюнул. — Дошёл!
— То он, чтоб не замочиться, — сказал Богдан. Йерикка поддержал:
— В мокром ходить так неприятно…
— Смешно до уссачки, — с отвращением сказал Олег.
Гоймир отдал приказ ломать сухой камыш для плотиков — переправлять оружие и крошна. Ругаясь и проваливаясь в жижу до колен, мальчишки камасами и чеканами рубили хрусткие серые стебли, увязывали их верёвками… Кое-кто уже разувался — плыть в обуви было, конечно, глупо — и с отвращением ступал босыми ногами в прибрежную мерзость.
— Холодно, сучий потрох, — оповестил всех Мирослав. Ему предложили помолчать. В воду пока никто не шёл — все всматривались в пики гор впереди, вёрст за пятнадцать — Моховые горы…
…И вдруг Олег ощутил отчётливое, странное и заманчивое желание. Сбросить с плеч автомат и винтовку, оттолкнуть ногой крошно, повернуться и… уйти. Идти, идти идти, пока впереди не появится Рысье Логово. Оттуда — на юг. Как обещано. И — домой. И пусть всё идёт к чёрту. К чёрту. Он доберётся, его не убьют по дороге. Он больше не хочет ни этого неба, ни этой мокрой, холодно земли, ни этих парней вокруг. Он отказывается от них, он вычёркивает себя из их мира — а значит, и этот мир не будет иметь власти над ним! Мальчишка молча смотрел себе под ноги, глядя, как между пальцев просачивается жидкая грязь.
К чёрту. К чёрту. К чёрту.
Сейчас он уйдёт.
Интерлюдия: «Вступление»Я ел ваши хлеб и соль.Воду вашу и водку пил.Ваша гибель была моя боль.Вашей жизнью — мою купил.Я делил с вами всё подряд —Ваши бури, борьбу, пиры.Там, где рай и ад,Я вам был, как брат —За морями сии миры.Я писал сказку наших дней,Горечь правды вкусив сперва.Я писал о ней — но она страшнейИ важней, чем мои слова. [19]