Красный вереск

— А то и за нами… — сказал Гоймир. — След тропят… — прислушиваясь, он перестал смотреть под ноги и влез в болотину, где и остановился, оглядываясь недоумённо.
— Ты, между прочим, в болото попал, — сообщил ему Йерикка. Гоймир плюнул, выдрал ноги, и, выбравшись на сушу, заметил:
— Добро, а то уж мыслю — ноги не держат!
Труба прозвучала ближе. Мальчишки переглянулась — молча. Но каждый из них понимал, что их всего трое, а хангары идут по следу, что они трое устали и измотались, а враг свеж…
  
…Олег подмигнул.
Йерикка усмехнулся.
Что сделал Гоймир — понять было невозможно, но он сказал:
— Один на десять — ровно, а и больше — не страх.
— А раз нас трое — то стоим и сотни, — добавил Олег.
— Эта арифметика мне по душе, — подытожил Йерикка. — Ну, Вольг, где твой самопал? Его выход.
Металлический лай, упорный, монотонный и хриплый, появился в отдалении. Это напоминало охоту — труба, собаки… Очевидно, и Йерикка подумал о том же, потому что с нервным смешком сказал:
— Сколько раз охотился — никогда не думал, как себя чувствует дичь.
— Кабан в тебя когда-нибудь стрелял из автомата? — осведомился Олег.
— Нет, — признал Йерикка.
— Желание-то на охоту у них разом убудет, — зловеще пообещал Гоймир, устраивая ППШ для стрельбы с упора.
Лай. Азартный, надсадный — псы уже почуяли добычу, они ощущали то, чего ещё не понимали их хозяева — близость тех, кого надо схватить, разорвать!
Сигналы труб. И уже отчётливый стук копыт по мокрой земле — не дальше трёхсот сажен, кажется.
Интерлюдия: «Моё поколение»
 
 
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
 
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
 
На живых порыжели от крови и глины шинели,
 
На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы.
 
 
 
Расцвели и опали… Проходит четвёртая осень.
 
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
 
Мы не знали любви, не изведали счастья ремёсел,
 
Нам досталась на долю нелёгкая участь солдат.
 
 
 
У погодков моих нет ни жён, ни стихов, ни покоя, —
 
Только сила и юность. А когда возвратимся с войны,
 
Всё долюбим сполна, и напишем, ровесник, такое,
 
что отцами-солдатами будут гордиться сыны.
 
 
 
Ну, а кто не вернётся? Кому долюбить не придётся?
 
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражён?
 
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьётся, —
 
У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жён.
 
 
 
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
 
Кто в атаку ходил, кто делался последним куском,
 
Тот поймёт эту правду, — она к нам в окопы и щели
 
Приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
 
 
 
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
 
Эту взятую с боем суровую правду солдат.
 
И мои костыли, и смертельная рана сквозная,
 
И могилы над Волгой, где тысячи юных лежат.
 
 
 
Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
 
Поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты.
 
…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
 
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
 
 
 
А когда мы вернёмся, — а мы возвратимся с победой,
 
Все, как черти, упрямы как люди, живучи и злы, —
 
Пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
 
Чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
 
 
 
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
 
Матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
 
Вот когда мы вернёмся и победу штыками добудем —
 
Всё долюбим, ровесник, и работу найдём для себя.  [18]
 
 
…Поймав в прицел пса, бежавшего первым, Олег нажал спуск.
* * *
Грузовик явно заблудился. Шёл медленно, на ступеньке стоял, вглядываясь под колёса, солдат, ещё один сидел на крыше с ручным пулемётом. Широкие парные колёса вязли в грязи по верхний край, но грузовик взрыкивал мощно и выдёргивал себя из бурой жижи. Слышно было, как орёт солдат на подножке, командуя водителю, куда держать курс:
— Левей… яма же, ядрёна мать!.. Ещё левей!.. Ага, так… так… так… Вправо! Поколем — головы оторвут!
Собственно, машина ничем не мешала горцам, лежавшим в грязном и мокром кустарнике. Они лениво наблюдали за ползущим в жиже грузовиком, пока Олег не подтянул к себе винтовку и не сообщил:
— Сейчас я их…
— Чего они тебе? — спросил Холод. — Пусть себе едут…
— Интересно посмотреть, что везут, — возразил Олег.
Другие забормотали кто в лес кто по дрова. Гоймир, лежавший на спине, перевернулся на живот. Серое от усталости и въевшейся грязи лицо выглядело равнодушным.
— А пускай, — сказал он. — И то — глянем. Одно консервы там?
— А то ещё — их Христос во втором пришествии, — вполголоса сказал Гостимир. — В то скорей поверится, чем в консервы-то…
Олег не вслушивался. Он вёл стволом за пулемётчиком. Ничего, кроме холодного удовлетворения, что сейчас он отправит на тот свет ещё одного врага. И сейчас, уже стреляя, он думал не о жизни, которой лишает человека, а о том, что хорошо бы и вправду там оказались консервы.
Пулемётчик привстал, схватился за правый бок и, роняя оружие, пополз на капот.
— Промазал, — резюмировал Олег, хватая автомат, — хотел в висок.
Грузовик резко тормознул — труп, мотнув руками, слетел в грязь, стоявший на подножке попытался спрыгнуть, но Гоймир, встав на колено, практически изрешетил кабину из ППШ. К нему присоединилось ещё несколько стволов. Через несколько секунд уже было тихо, лишь осыпались с хрустом битые стёкла кабины, да отчётливо журчала струйка крови, стекавшая в грязь с руки обвисшего на двери трупа.
Яромир, подбежав к машине, свистнул:
— Места-то тут три, а мёртвых двое!
Подошли остальные. Кто-то сплюнул:
— Уполз один-то!
Олег равнодушно посмотрел в кабину. Она была внутри забрызгана кровью, со среднего сиденья свешивался, открыв рот, мертвец.
— Так вот след, — появляясь в дверях напротив, Одрин указал на широкую кровавую полосу — словно кто-то провёл плотной кистью через сиденье и ступеньку.
— Тропите, — откликнулся с обочины Гоймир. — Взрывчатку давайте.
— Вольг! — окликнул Богдан. — Твой-то тут живой!
— Что?! — Олег обежал машину. — Вот блин! Говорю же — я ему в висок целил… — Олег всмотрелся в лежащее в грязи тело и возразил: — Да чего вы гоните, подох!
— Жить хочет, потому и подох, — заметил Йерикка. — Дышит, скот!
— Добейте кто-нибудь, — поморщился Олег.
— Подранка одно охотник добивает, — это подошёл Гоймир, чавкая кутами по грязи. — Да где ж взрывчатка?
— Зде-есь! — коротко и торжествующе крикнул Одрин из кустов. Потом ударил «наган». И ещё раз. — Живучий…