Красный вереск

— Кто хочет мне что-нибудь сказать, грязь?! — чеканил Йерикка, похожий на волка, оскалившегося у входа в своё логово: — Кто может мне что-то сказать — с клинком против клинка — ну?!
Это «ну?!» походило на пощёчину. Но никто не спешил вставать. Хангаров было семеро… и, бросься они разом… но кому-то надо было бросаться первым. Йерикка засмеялся презрительным, холодным смехом — так бы смеялась статуя Ярилы, оживи она:
  
— У вас нет мужчин! Когда мои предки ходили походами в вашу землю, они не брали с собой воинов — с ними шли дети, которых нужно было научить владеть мечом, и старики, захотевшие поразмять кости! За спинами своих господ вы можете лаять громко, но лицом к лицу о воином — вы трусы и убойный скот!
Раздалось визгливое рычание, и из-за стола подскочил плотный, кривоногий усач. Усы его перевивала золотая нить, в руке сверкнула сабля — слабо изогнутая, длинная, с утяжелённым концом, чьё лезвие было тщательно отбито, но хранило следы многих ударов, принятых на него. Он что-то лаял в лицо Йеркке.
— Хорошо! — меч рыжего горца вылетел из ножен и наклонился от паха остриём в сторону хангара. — Но мне мало тебя одного! Так кто ещё хочет царапнуть меня — ну?!
Драться вдвоём — это, конечно, дело другое, поэтому второй желающий нашёлся сразу — рослый парнишка постарше славян. Рослый для хагнара, конечно, но уже кривоногий. Олег, не говоря ни слова, встал у косяка, держа револьвер наготове — так, чтобы видеть остальных во время драки.
— Обожаю убивать вас, — сообщил Йерикка, качая влево-вправо мечом. — Обожаю сносить ваши глупые, пустые головы, бархынкем хиррыг аггыз хангар, ха!
Он словно бы не замечал, что хангары расходятся — старший остался на месте, держа сабли перед грудью, а младший двигался вбок, держа саблю над плечом. А тот бросился именно усач, из самого что ни на есть неудобного положения… Впрочем, Олег не устал ничего понять — гулко вскрикнула сталь, выбитая сабля вонзилась в стену, молодой хангар ухнул и согнулся пополам от пинка в живот, Йерикка, подпрыгнув, добавил ему в плечо ногой, и тот задом свалил один из столов.
Олег весело захохотал. Йерикка тоже улыбался, стоя с мечом у ноги — в расслабленной, вялой позе.
Усатый вырвал из стены саблю. Ноздри его раздувались, глаза горели — он бросился на Йерикку, не дожидаясь приятеля.
Мальчишка изящным движением отбил саблю в сторону, одновременно поворачиваясь, и влепил хангару пинка. Тот выбежал в дверь — Олег еле успел посторониться, прокомментировав:
— Одиннадцатиметровый… Сидеть! — он поднял револьвер. — Ждите своей очереди.
Йерикка обижал молодого, как маленького ребёнка. Отбил саблю вниз, потом — вверх. выбивая её так, что она вошла в балку, а следом пнул хангара в живот, когда тот не нашёл ничего лучшего, как прыгнуть за оружием.
— Можешь ещё, — великодушно разрешил рыжий горец, — а то у меня давно лапы для ударов ногами не было… Й-ой! Вы вновь с нами?!
Это относилось ко второму — или первому, как считать — наёмнику, который ворвался в дверь, что-то завизжал и метнул в Йерикку табурет. Йерикка пригнулся, в притворном ужасе завопив:
— Мчится на нас Дубыня, выдирает деревья с корнями! Не бей меня! — молнией прянув вверх-вправо, он влепил хангару, ринувшемуся… мимо него, яблоком зажатой в кулаке рукояти в подбородок. Мелькнули ноги, раздался грохот упавшего тела. Такое Олег раньше видел только в голливудских фильмах,
— Считать? — подал он голос.
— Да они слабенькие, — отмахнулся Йерикка, снова вышибая этим движением саблю у молодого хангара. — Й-ой, извини, не заметил тебя… Ну, подбирай… так… иди, иди сюда… опс! Такова уж твоя Доля, — заключил он, когда сабля воткнулась в пол, а хангар схватился за вывернутую кисть.
Олег смеялся, а в душе был полон ожидания. Йерикка их убьёт. Не пожалеет, конечно. Играет, играет, как кот с мышками. Так расчётливо, что мышкам кажется: вот-вот — и спасены…
— Это даже не интересно, — заключил Йерикка. Он больше не улыбался, держа клинок лезвием на ладони — на уровне лица. Усатый тяжело возился на полу. Молодой дышал со всхлипами, бросая на славянина ненавидяще-испуганные взгляды. — Пора кончать… — рыжий горец дождался, пока оба возьмутся за оружие. — Это была Доля… — оба хангара бросились на него с отчаянными, безумными лицами. — А это уже — Рок, закончил он жёстко, глядя в глаза усатому, застывшему буквально вплотную к горцу. Хангар тихо захрипел и подался назад; Йерикка повернул клинок в его солнечном сплетении и спихнул с оружия ногой.
Олег пошарил взглядом и вдруг сообразил, что второй хангар лежит на полу без головы. Как и когда Йерикка успел ударить — Олег не заметил.
— Кто дальше? — Йерикка посмотрел на остальных хангаров, сидевших за столиками, словно статуи.
— И охота вам в такую жару такой фигнёй заниматься? — спросил Олег. — Пошли, Эрик, они теперь нескоро встанут…
— Да нет, теперь-то я хочу договорить, — ответил Йерикка. — По-моему, и они не всё сказали, но я готов выслушать… Ну, можете нападать втроём!
Хангары не двигались.
— Я предпочитаю убивать врагов, но резать скот я тоже умею, поэтому сражайтесь! — крикнул Йерикка. — Ну, трусы?! Иначе — клянусь Дажъбогом! — зарублю вас сидячих и безоружных!
Никто не двинулся с места. Йерикка, презрительно улыбаясь, вытер меч о край плаща и бросил оружие в ножны.
— Ладно, — сказал он, кривя губы, — живите, овцы. И передайте Чубатову, что я его жду. Здесь. Завтра. И пусть он вернёт Гоймира, иначе я начну искать и дорогой навалю горы трупов, причём не пожалею никого. Всё. Идите… овцы.
Хангары начали подниматься с непонятными лицами. Олег успел только понять это напряжение каким-то чутьём… и увернулся от брошенного кружки!
— Не стреляй! — крикнул Йерикка. — Овцы бросились на волков! — он перевернул стол, и сабля одного из хангаров с хрустом завязла, в столешнице. — А ну — стой, мужики! — Йерикка швырнул в двоих, бросившихся следом, скамью, перескочил через них… — А у нас так! — удар ногой в челюсть отправил ещё одного под иконы. — Когда друг гуляет… — Йерикка, перехватил ладонями лезвие сабли, завалил хангара, — …ему не мешай! Держи этого, Вольг, наружу!
В Олега полетел оглушённый хангар. Схватив его за ворот и ткнув револьвер в ухо, Олег крикнул:
— Их четверо! Справишься?!
— Наружу! — заорал Йерикка…
…Олег выволок по ступенькам икающего пленного, звезданул его в висок рукоятью нагана и повернулся — бежать обратно, но изо всех окон дома неожиданно, с лёгким хлопком выбив рамы, плеснуло пламя. — Эрик! — крикнул Олег, но не успел даже испугаться. Дверь настежь распахнулась, внутри пламени образовалась чёрная фигура, и Йерикка спустился по ступенькам. Он улыбался и был цел и невредим.
— Самогона до фига разлили, — сказал он. Олег задумчиво оглядел друга с головы до ног и сообщил:
— А я теперь знаю, на чём держатся все восточные единоборства. На том, что там нет тебя — и маленькие вертлявые люди наивно думают, что умеют драться…
…Ничего съедобного в сожжённой веси не осталось. У хангаров были, конечно, запасы, но они погибли в пламени самогонного пожара. Впрочем, чувство голода стало если и не родным, то вполне терпимым, и ребята устроились в одном из домов.
— Думаешь, придёт? — спросил Олег. Йерикка, сидевший за столом, нервно зевнул, передёрнул плечами и сказал:
— Или пришлёт вельбот. Так и так мы услышим.
— Не пойму всё-таки, как ты хочешь его уговорить отдать Гоймира.
— Не знаю, — честно ответил Йерикка. — Смотри! Снег…
…За окном в самом деле медленными, плавными, большими хлопьями падал на раскисшую землю чистый, белый снег. Он таял, едва соприкоснувшись с грязью, и земля оставалась чёрной и вздыбленной… но в воздухе тихо кружились тысячи невесомых белых снежинок, и при виде их весь мокрый чёрно-серо-зелёный мир войны казался чище и спокойнее…
 
 
…— Снег лапами мокрыми по щёкам нашлёпывал.
 
Мчался по ветру, стоял у фонарей.
 
Серый и жёлтый, насквозь промокший,
 
Он в сумерках земли достичь хотел бы поскорей.
 
 
 
Всю ночь ветер северный бросал снег по городу —
 
Где-то вдоль улицы, а где-то поперёк.
 
Сугробов охапками засыпав окраины,
 
И лишь к рассвету позднему устал, изнемог.
 
 
 
День настал белый и тихий, безветренный.
 
Топорщатся голые деревья и кусты.
 
На каждой травиночке, на веточке тоненькой
 
Нагрузли подмёрзшие снежные пласты.
 
 
 
Вокруг всё наполнилось пушистыми хрустами.
 
С морозными скрипами качались провода.
 
В хрустящей снежной тишине, в скрипучем безмолвии
 
Порой так и кажется, что это — навсегда.
 
 
 
Снежинками, хлопьями и мелкою крупкою
 
Весь день небо щедрое нас осыпало вновь.
 
Глаза не налюбуются их нежностью хрупкой.