Красный вереск
…Когда его перестало рвать — орехами, желчью, водой и кровавыми ошмётками — он, всё ещё сотрясаясь от позывов, подобрался к данвану, словно к опасному зверю и, пошарив под подбородком, стащил с того шлем — удобный, уютный какой-то. Опасливо отложил — но шлем либо не был рассчитан на детонацию, либо, что вернее, детонировал на голове рискнувшего его надеть врага.
У данвана было узкое, бледное лицо с едва заметной россыпью веснушек, прямой нос, чеканный подбородок и крупные зелёные глаза — именно зелёные, как трава. Ярко-рыжие волосы — коротко острижены. На вид данвану было лет 20–25, если их годы совпадают с людскими.
На левый глаз данвана упала сосновая иголка. Олег вздрогнул. Но убитому уже было всё равно.
— Ну? — хрипло спросил Олег. — Всё, это ты в точку попал — всё, только кому, сволочь? Кому?!
Сидеть долго было нельзя. Олег подобрал своё оружие. Триста, шагов, они сказали? Сосенкин Яр? Олег потёр горло, застонал от боли, отдёрнул руку. Потом побежал. Каждый шаг отдавался болью где-то внутри, там ёкало и хлюпало. Закусив губу, Олег старался держать глаза широко открытыми и дышать размеренно. Он надеялся, что боль уйдёт сама собой, как после про пущенного удара на ринге, но она не уходила, и Олег понял, что данван его покалечил.
Но он бежал. Он бежал, потому что вспомнил разом всю свою недлинную прошлую жизнь, и друзей — здешних и тамошних, и книги, над которыми хочется плакать, и деда, которого он не знал, но любил, и Бранку… Неужели он, здоровый лось, не может пробежать триста шагов из-за какой-то дурацкой боли?! Люди делали и большее ради меньшего. Или всё, что он говорил себе — враньё?!.
…На первую группу стрелков — четверых, расположившихся за кустами — Олег выскочил неожиданно для себя и для них. Они слышали, как кто-то бежит, но не обратили внимания, решив, что это свои, — а Олег, опомнившись, врезал в них с нескольких шагов картечью из подствольника и, перепрыгивая через оседающие тела, понимая, что раскрыт, бросился к домам вески, видневшимся шагах в ста… по открытому месту. Бросился, крича сквозь боль, забушевавшую в нём бурей:
— Прос-ни-те-е-есь!!!!
Наперерез ринулись двое — Олег срезал их на бегу очередью. И кусты взорвались огнём.
Споткнувшись, Олег полетел в огородную борозду лицом. Перевернулся, открывая рот.
Голубое небо быстро багровело, и в нём покачивались листья огуречных плетей. На одном из них сидел какой-то жучок, деловито объедавший зелень.
— Вот блин, — изумлённо спросил Олег, переставая видеть, — убили, что ли?
* * *Сухо пахло тёплым сеном. Но на сеновал-то он как попал; что за фишки? Олег изучал высокие балки, увешанные какими-то сере-зелёными снизками трав. В открытом окне, нахохлившись, сидела большущая, как Гельмут Коля, сова.
— Бабуль, можно к нему? — послышался снизу приглушённо-умоляющий голос Йерикки.
— Спит он, — отозвался непреклонный старушечий скрип. — Иди пока. Проснётся — тогда.
— Да я тихо! Бабуль!
— Иди, я сказала! А то вот лопата-то… Дырок понаделать, так на это вы, мужики, что стар, что млад, лихие, много ума-то не надо, прости Господи душу мою грешную… А я — лечи. Да ещё прячь. То мужика порубленного. Ну там-то хоть в возрасте да в сознании. А тут мальчонка без памяти! Как вчера-то идолы эти глиномордые завели ко мне во двор коней поить — а он возьми да и заблажи там! Хорошо, догадалась ведра уронить… Иди, не доводи до греха!
— Бабуль, ну я ж на полчаса, мы уходим…
— Войт-то увидит…
— Много он одной башкой с кола увидит!
— Тьфу, нехристь! И как вас только земля носит — некрещёных, да…
— Бабуля…
— Не пущу, сказано! Ему сейчас спать — самое дело? Дня через три поднимется — тогда, и увидитесь!..
— Эрик! — радуясь собственному голосу, позвал Олег. Попытался приподняться — закружилась голова, заболело всё тело, в ушах пошёл звон, а перед глазами опустилась красная шторка. Как тогда, после раны, полученной от Гоймира…
Йерикка взлетел на сеновал птицей. Сел рядом, бережно коснулся плеча Олега. Левая рука рыжего горца висела на перевязи из ремня.
— Как ты? — тихо спросил он.
— Нормально, — торопливо ответил Олег. — Погоди, слушай, как там все?
Йерикка широко заулыбался:
— Да как-как… Часовые-то тебя увидели. Бой начался. Да такой, что мы услышали. Атаковали с тыла засаду, ну и не ушёл никто. Хангары сунулись позже, мы их огнём. Там меня в руку и цапнуло… Пустяк, заживает уже.
— Убитые есть?
— У нас — никого. У Квитко один, да у Дрозаха — трое… это если тех, что в лесу убили, не считать. Могло быть хуже. Офицеров ты прикончил?
— Я… Эрик? — нерешительно сказал Олег.
— Ты что? Плохо? — забеспокоился тот.
— Нет… то есть, да, — сбился Олег. — Мне не так плохо… Эрик, я девчонку убил. Снайпера, который наших подкараулил…
— Я видел крест, — ответил Йерикка. — Что ж, всё было честно… насколько вообще это бывает честно с ними. У нас вот тоже…
— Что? — Олег повернул голову. Йерикка медлил. — Говори, раз начал…
— Скажу, — поморщился Йерикка. — Чета Стойгнева погибла. И ещё одна чета, из племени Касатки. Они вместе были.
— Стойгнева? — Олег напрягся. — А как же Яромир? Стойгнев ведь…
— Его брат, — подтвердил Йерикка. — Что Яромир?.. Он ночью ремень от снаряжения в клочки изгрыз, как нам сообщили…
— Как это случилось? — тихо спросил Олег.
— Как… Заманили в засаду на перевале в Моховых Горах. Наших троих и двоих Касаток взяли в плен. Связали, положили на леднике, ну и начали водой поливать, пока они все в лёд не вмёрзли… — Йерикка подумал и добавил так, словно это и было единственно важным: — Никто из них не предал. А тех, кто их казнил, на другой день всех в снег уложили, там же, в горах. Не скучно ребятам будет спать во льду…
— Да… — откликнулся Олег. — А где это я?
— А, — оживился Йерикка, выловил, соломинку и прикусил её, — на сеновале у одной бабки. Ох, ругательница! — он восторженно покачал головой. — Мы ей говорим: «Спрячешь? Раненый…» — ну, ты, по правде сказать, вроде был уже и не раненый, а холодненький, тебе две пули под жилет в бок справа попали, а третья — в левое бедро… Так вот. Она как начала нас крыть! А сама на сеновал ведёт и место показывает. Мы тебе помочь, а она на нас с метёлкой: «Идите отсюда, сама я!».
— Что, я… очень плохой был? — спросил Олег, и Йерикка честно признался:
— Мёртвый ты был, Вольг. Я было попробовал тебя вытащить, да ты уж, наверное, до самого вир-рая добраться успел, я тебя только и смог — не отпустить совсем. А бабуля тебя за двое суток на этот свет перебросила. Не иначе, как у неё в юности Числобог бывал да и передал знания. Она ведь и пули из тебя без ножа вынула!
— Так я двое суток здесь?! — изумился Олег.
— А сколько же? — Иерикка улёгся на сено. — Й-ой, хорошо… Мы тебя навещали всё это время… по-тихому, конечно, мы тут, в лесу, стоим, недалеко.
— Уходите ведь? — тоскливо спросил Олег. — Бросаете, как Богдана? Йерикка, глядя на крышу, кивнул:
— На Тёмное… Ты не рвись, мы пришлём за тобой.
— Странно оставаться, — признался Олег. — Пушки мои где?
— Ты что, правда боишься?
— Боюсь, — вздохнул Олег. — Знаешь, как страшно, когда… вот такой, шевельнуться не можешь…
— Мы же никого с тобой оставить… — начал Йерикка виновато, но Олег его перебил:
— Ладно, это я немного расклеился. Всё будет о'кей. Это на продвинутом международном языке Земли — на американском — значит: хорошо.
— Послушай, Вольг, — Йерикка повернулся на бок, устроил локоть в проминающемся сене, — а о чём ты думал, когда, рванул под огнём через огороды? Только по-честному: о чём? Ведь ты… на смерть побежал!
— О разной фигне, — честно сказал Олег. — А что убьют — я и не подумал. Только когда упал… Понимаешь, лежу, небо красное, а на листке жук сидит. И жрёт этот листок, сволочь! — Олег хрюкнул. Потом задумался и добавил: — Просто офигеть, до чего эта дура старая равнодушна к лучшему из своих творений!