Красный вереск

Он в плену, вот где он.
Вспомнилось всё сразу. Страх, досада, разочарование и злость накатили так мощно, что он не выдержал и сел.
Куполовидное помещение. Слева от него — прямоугольный выступ в полу, покрытый зелёным матрасом, похожий на губку для ванной. Справа — унитаз, закрытый крышкой, над ним — щит откидного умывальника. Светло, но ламп не видно. Впереди — ничего нет, только желтоватый коридор и в нём стоят данванские — видно по одежде и лицам — мальчишка и девчонка его лет.
  
Олег прыгнул из сидячего положения. Он не собирался убивать или захватывать заложников, он хотел лишь выскочить в коридор, а там…
Его отбросило мощно и равнодушно, словно невидимой тугой сеткой. Олег перекувыркнулся от толчка и не сломал себе шею только потому, что извернулся и приземлился на корточки. Второй раз не бросился — хватило и этого унижения не глазах двух врагов, ведь так прыгают только что попавшие в клетку звери, ещё не понимающие, что такое решётка и как это — отнять свободу. А он — не зверь. Значит надо спокойно…
Сидя на полу, Олег оглядел себя. Джинсы на нём остались, и лёгкая серая тишотка. Остальная одежда и обувь пропали, носки почему-то тоже. И пистолет, конечно. Заставив себя успокоиться, Олег поднял глаза, готовый сам улыбнуться в ответ на ухмылки данванов.
Но они не улыбались. Девчонка, сведя брови, смотрела с явным сочувствием. Парень — скорей равнодушно, но тоже без насмешки или злобы.
— Помнить меня? — девчонка шагнула вперёд, к невидимой преграде. Указала себе в грудь: — Помнить? Ти? — она требовательно потыкала пальцем в Олега, сердито оглянулась на своего спутника: — Най драган, каусйан родйан!
— Най скивэн, — флегматично ответил парень, — скиван, траппа скиван, о'ан… Вирд вейтан драган вом герета хилмс…
— Айа! — девчонка топнула ногой. — Спейван герета, спейван вирд! Стап им биуд, хавиан! Родйан, хаусйен?!
— Я тебя помню, — сказал Олег. — Я тебя отпустил с братишкой, когда вы прятались в веси, там, в горах.
Он и правда помнил эту девчонку. И удивился, какие встречи способна подкидывать судьба. Мальчишка перевёл его слова, и данванка закивала, заулыбалась, но тут же посерьёзнела и тихо зашептала на ухо спутнику. Тот выслушал и без акцента, но излишне короткими фразами заговорил:
— Ты партизан. Это плохо. Ещё ты с Земли. Так говорят. Нельзя оттуда быть. Только дети Данвэ могут — между звёзд. Тебя станут мучить, чтоб сказал — как. Это правильно. Ты партизан. Но ей жалко. Ты её жалел. Ей тоже жалко…
— Тебе, конечно, не жалко, — процедил Олег, усаживаясь по-турецки. Мальчишка пожал плечами:
— Она глупая. Девч… деву… они вообще глупые. Они живут тут, — он коснулся груди. — Мне она нравится. Она просила, я пришёл. Ты — всё равно мне…
Девчонка снова его перебила, начала что-то многословно доказывать. Парень скривился — малоподвижное лицо данвана стало спешным от этой гримасы. Отмахнулся. Девчонка снова, топнула ногой, и он повертелся к Олегу:
— Она — дочь Капитана. Вы так называете. Она будет просить, чтоб тебя отпустили. Глупо, — парень шевельнул бровью, — тут сидят только партизаны, их не отпускают. Их всех убивают.
Он сказал об этом спокойно и хладнокровно. Олег поднялся на ноги и подошёл вплотную к невидимой преграде.
— Скажи ей, что она хорошая, — улыбнулся он. — Скажи ей, что я ей очень благодарен, но что за меня просить не надо.
Данван перевёл не сразу. Он довольно долго мерил Олега взглядом с прищуром, потом, не отрывая от него взгляда, перевёл. Девчонка затараторила, парень на неё прикрикнул и, взяв за руку, потащил прочь. Она не слишком упиралась, но, обернувшись, крикнула:
— Я просить! Оттец тьебя отпустит!
Олег поймал себя на том, что всё ещё улыбается. Интересно, мать Чужого не была похожа на эту девчонку? Может быть, она тоже когда-то пожалела взятого в плен славянина… Олег тряхнул головой. Не расслабляться! Никто его отсюда не отпустит и не вытащит. Похоже, это всё. Олег отошёл, к лежаку, повторил вслух:
— Всё, — и помотал головой. Слово оказалось страшным, у него был вид бездонного колодца, из которого выползал Страх. Мальчишка с неожиданным отчаяньем огляделся. Что, неужели и правда — всё?! Больше не будет ничего, совсем ничего: ни весны с зелёной травой, ни Бранки, которую он познакомит с родителями, ни лета, ни огромного количества других лет, которые у него были в запасе ещё несколько часов назад?! — Не хочу, — сказал Олег. И подумал: отвечу на все вопросы, всё скажу, о чём спросят, сам расскажу — мне же всего пятнадцать лет, я хочу жить! Просить буду, умолять — не могут же они не пожалеть?
Олег подошёл к умывальнику, откинул его, пустил воду и под её журчание тоскливо подумал: обманываю сам себя. Сказочками обманываю. Скоро (или нескоро, это не важно) придут. Отведут его куда-то и будут пытать. А он будет молчать, потому что НЕЛЬЗЯ рассказывать то, что он знает. И через несколько дней он умрёт от пыток.
Ах, Бранка-Бранка, вот и погубила, нас с тобой наша любовь. Если бы я ушёл раньше, не дожидаясь, когда за мной приедут, ушёл через Дорогу! Но… что теперь.
Как говорил незабвенный Питер Пэн: «Может быть, смерть — это самое великое приключение.» Олег запретил себе надеяться и стал ждать. Стоя возле работающего умывальника, всё равно — чего. Еды, допроса — чего угодно. Он больше не боялся. Всё-таки он немало умеет. Больше, чем они могут себе представить.
И пытать себя он не даст.
В коридоре всё время было пусто, оттуда не доносилось звуков, словно во всей тюрьме и был один заключённый. Поэтому шаги Олег услышал издалека — и чутьём понял: за ним. Оторвался от стенки, закрыл воду, закинул на место умывальник. На миг мелькнула глупая надежда — любящий отец упросился… Но у входа возникли двое данванов — в полной форме, хорошо знакомой по войне. Отличали их только две вещи: золотые фигурки грифонов на шлемах и яркие, красные с чёрным и золотым, наплечники. Офицеры? Да нет, скорей уж — гвардейцы какие-нибудь. Один из них провёл ладонью в гофрированной краге слева от проёма и указал стволом — выходи. Второй держался сбоку и сразу взял Олега на прицел, едва тот переступил порог камеры.
— Боитесь? — зло спросил мальчишка. Данваны не отреагировали, только тот, сзади, механически приказал:
— Выходи.
Открывавший дверь пошёл справа и чуть впереди, указывая путь. Пол под ногами пружинил. Олег пытался разглядеть, что в других камерах — они тянулись по обе стороны коридора — но почему-то не получалось, как он ни сосредотачивался: глаза скользили мимо, а при попытках сфокусировать зрение всё расплывалось в цветные пятна. Это было так неприятно, что в конце концов Олег оставил эти попытки.
Броситься на них? Это ничем не хуже…
Крутнувшись на пятке, Олег врезал правой ногой под дых тому, кто вышагивал сзади, перехватил руку с оружием у развернувшегося второго и в полуприсяде отправил через себя, навалился сверху, изо всех сил, в падении, гвозданув локтем по маске. Схватился за рукоять ножа на поясе, но немедленно выпустил — оказавшийся на ногах первый целил в лицо сапогом. Поймав ногу, Олег рванул её вверх, подсёк вторую, рубанул ребром ладони в промежность и ещё раз добавил в маску лежащему. Ещё год назад он и не подумал бы драться с двумя двухметровыми мужиками, сейчас — получалось, и неплохо. С обоих концов коридора бежали ещё данваны. Олег вырвал нож из ножен, задержал на миг дыхание и ударил себя в грудь слева, меж рёбер.
* * *
…— Неплохо тебя накачали. Ведь ещё бы чуть — и зарезался.
Голос принадлежал человеку, стоящему у огромного панорамного окна, занимавшего две трети стены овального кабинета, чем-то похожего на рубку космического корабля из фантастического боевика. Сходство усиливал изогнутый латинской S стол, одну половину которого занижала плотно установленная разнообразная аппаратура, а возле другой стояла кресло с высокой мягкой спинкой. На уровне человеческого лица стену опоясывали висящие картины: эпизоды боёв на разных планетах, парады, эскадры в космосе, портрет невероятно красивой женщины, осыпанной драгоценностями, словно искрами звёздного света — её голову венчала корона в виде головы и крыльев грифона. За панорамным окном плыли редкие облака и светило весеннее солнце.