Красный вереск

Огонь на склонах Перуновой Кузни было видно издалека…
…Три трупа были найдены в снегу возле камней. Их нашёл Ревок — внезапно остановился, коротко свистнул, махнув рукой. Все подбежали к нему.
Убитые горцы лежали среди рассыпанных на снегу гильз, за валунами, из-за которых отстреливались, приняв свой последний бой.
Йерикка подошёл к лежащему за крупнокалиберным ДШК парню. Убитый уткнулся лицом в снег у треноги, левой рукой закаменев на рукоятке. Из стиснутой в кулак правой высовывались высохшие былки вереска. Пулемётчика подорвали гранатой… Йерикка перевернул убитого, угрюмо сказал, не поворачиваясь:
  
— Орлик.
Оба других были убиты выстрелами в голову — во время перестрелки. Оттуда, где они лежали, хорошо просматривался пологий силон, и легко можно было себе представить, почему Орлик решил остаться именно здесь.
— Так остальные-то где? — Гоймир озирался в поисках трупов.
— Отход он прикрывал, — ответил Резан. — Не напороться бы… пока.
— Идёмте, — поторопил Мирослав. Все знали, что в чете Орлика — его старший брат Борислав. Среди убитых его не было — и он ещё оставался жив, когда Горд встречал Орлика, а потом рассказывал об этой встрече.
…Ушли недалеко. Не прошло и минуты подъёма пологим склоном, как впереди послышались выкрики, ругань и остервенелый лязг стали. Всё то, что по традиции сопровождает рукопашные схватки.
Остановившись, горцы переглянулись. И, не сговариваясь и не дожидаясь приказов, бесшумно заспешили вперёд, пригибаясь к камням.
Путаясь в вереске и утопая в снегу, за грудой камней рубились люди. Четверо горцев, встав в кольцо, отбивались от двух десятков спешенных хангаров и горных стрелков. Под ногами сражающихся, в подтаявшем от крови снегу, лежали двое горцев, пятеро хангаров и двое стрелков. Ещё один хангар полз в сторону, запрокинув оскаленное, застывшее лицо — из бедра хлестала кровь. Другой, сидя в снегу, подвывал, зажимая ладонью перерубленное правое плечо — меж пальцев выбегали весёлые, яркие струйки. Четверо хангаров караулили лошадей, а в кольце горцев лежал, скорчившись и держась окровавленными руками за голову, пятый из мальчишек.
Это был остаток четы Орлика.
Резан первым молча вытянул из ножен меч. Йерикка спросил:
— Берём в клинки?
— А то… — процедил Гоймир, обнажая меч и камас. — Всё развлечёмся… Этих, у коней — тишком, ещё кто палить вздумает, а уж там…
— А там ясно, что твой день, — прервал его Резан. — Пошли…
Олег, уже несколько секунд ощущал буквально непреодолимое желание драться. Рефлекс… Самое простое решение при виде врага — убить его, сразу и на месте. Бросок — и ощутить, как меч с хряском рубит чужака, увидеть, как валится мёртвый разоритель, пришелец…
Похожие в своих плащах на странных бесшумных птиц, горцы скользили вперёд, замахиваясь камасами. Часовые рухнули, даже не вскрикнув, но захрапели, забились кони, и хангары со стрелками — те, кому не хватило места вокруг тесно сплотившихся славян — обернулись навстречу приближающимся прыжками горцам.
Кто-то режуще, пронзительно засвистел. Кто-то заулюлюкал.
— В клинки!
— Рысь! Бей!
Резан прыгнул в воздух, словно подброшенный катапультой. Обеими ногами ударил двоих в грудь, полетел с ними наземь… Окружённые при виде помощи обрадовано заорали, стуча камасами по мечам. Олег успел заметить среди прочих Борислава, которого немного помнил, и подумать, как повезло Мирославу…
Кривоногий хангар рубанул Олега поперёк груди — руки и тело сработали автоматически: нырок под кривое лезвие, удар сзади по спине, где слабее броня — изо всех сил! Тело хангара изогнулось, из судорожно открывшегося рта выплеснулась кровь. Олег отскочил назад и в сторону, ища взглядом нового противника.
На Йерикку насели трое. Олег рванулся ему на помощь… и замер, разинув рот. В помощи Йерикка не нуждался. Больше того — словно и не заметил напавших на него. А Олег тоже не заменил толком, что, собственно, Йерикка сделал. Просто один хангар стоял без головы, другой — валился на спину с рассечённой от ключицы до солнечного вместе с панцирем грудью, а третий — с изумлением провожал взглядом летящую в воздухе правую руку с куском плеча. Йерикка прыгнул вперёд, отбивая штык, направленный в живот Святомиру…
Второй противник Олега — молодой стрелок — оказался куда опасней хангара. Он ловко отбивал, удары меча и камаса прикладом и стволом винтовки, то и дело умело выкидывая вперёд штык, с которым Олегу совсем не хотелось знакомиться ближе. Разозлившись, Олег отскочил, вдвинул камас в ножны и пошёл вперёд, рубя обеими руками — сделав ставку не на меткость, а на силу удара. За последние месяцы он, несмотря на нерегулярное питание, недосып и напряжение, как-то резко прибавил в силе и сам это замечал.
— Хах!.. Хах!.. Хах!.. Хах!.. — зло выплёвывал Олег, шаг за шагом тесня стрелка.
Бледное лицо в капельках пота качалось перед ним, прилипли ко лбу выбившиеся из-под шлема волосы. На секунду мелькнула мысль — крикнуть ему, чтоб бросил винтовку. Не бросит. Да и что потом? Резан первый снесёт ему голову — уже безоружному, к славянам, которые служат данванам, горцы беспощадны.
Кто ты такой, парень? Где ты родился и жил? Почему пошёл на службу к врагу? Что заставило тебя, чем обидели твои братья с северных гор? Или ты поверил какой-то лжи? Или хотел разом заработать?..
…— Хах!.. Хах!.. Хах!.. Хах!..
…Нет, я ничего не имею против ТЕБЯ. Но я ненавижу ту силу, что надела на тебя эту форму, дала в руки эту винтовку, настроенную на твою биочастоту, и послала в бой. Я ненавидел её всегда, эту силу. Просто раньше я не сталкивался с её открытыми проявлениями и не понимал своей ненависти. Она была таким же словом, как «дружба», «любовь», «верность» — и, как эти слова, обрела, плоть лишь тут, на войне…
…— Хах! Хах!..
…Врут, что человек бывает бессилен перед обстоятельствами. Выбор есть всегда. Я мог уехать на юг и, может быть, был бы уже дома. Я мог бы и потом — не столь давно! — покинуть Мир. А ты мог бы сейчас сражаться с нами плечом к плечу. Раз ты здесь — значит, ты виновен. Даже не передо мною, нет. Перед своим Миром. Перед моим Миром. Перед нашим Миром. Какую судьбу несёшь ты ему на своём штыке, которым так ловко владеешь?!.
…Ты уже почти один, парень, и мои друзья добивают тех, кого, может быть, звал друзьями ты. Ты видишь это? Видишь… И хочешь отомстить, я это чувствую по твоему лицу, по силе и стремительности ответных бросков. Ты уже не жить хочешь, а заколоть хотя бы одного врага — меня. Жаль, но я дерусь лучше тебя, парень. Я дерусь лучше…
…— Хах!
Олег отступил, в сторону и назад. Стрелок выпустил винтовку, склонил голову набок. Ноги его подломились куда-то вперёд и влево, он неловко сел в вереск, в потоптанный снег, поднеся левую руку ко лбу. Потом бесшумно упал на спину — по волосам текла кровь.
На войне не бывает обманутых. Обманывают лишь того, кто сам хочет обмануться.
И нет на войне невиновных. Виновны все. И те, кто делал, дураков, манекенов из этих ребят… и даже из хангаров. И они — охотно и быстро поверившие в сказку, в сказку о рае без памяти, о том, что проще и лучше ни к чему не стремился и ничего не хотеть.
И мы. Потому что мы нашли самый простой выход. Как всегда — самый простой и самый быстрый выход. Убивать — вместо того, чтоб попытаться открыть им глаза.
Утешает лишь то, что мы всё-таки виноваты меньше. Мы никому не обещали рая — и раз люди вышли защищать нашу жизнь, не дожидаясь обещаний — значит, не так уж плоха эта жизнь.
И разве наша вина в том, что не получается без убийства дать отпор тем, кто покушается на наш мир… Мир? Много раз пытались — и в истории Земли, и здесь, наверное, да и на других планетах — точно. Выходили навстречу с Библией… или со сборником статей экуменистов, или там Бердяева какого-нибудь… Таких рубили и стреляли, даже не выслушав. И с особенным наслаждением — безоружного убивать легче…
Поэтому мы вышли с мечами и автоматами. А говорить начнём потом — для тех, кого заставим считаться с нами.