Афганский рубеж 2 (СИ)

Пара Ми-24 прошла точно над нами и тут же пустила залп С-8.
Вся операция по разблокированию нас заняла не более 5 минут.
Долина погрузилась в сплошную пыльную завесу. Ветер доносит до нас запахи гари и пороховых газов. А вертолёты всё продолжают зачищать периметр от духов.
Один из Ми-8 отделился от группы и начал заходить на посадку. Поднимая вверх траву и камни, он приземлился в нескольких десятках метров от нас.
Тут же сдвижная дверь открылась, и из грузовой кабины выскочил технический состав с различным запасным имуществом и ремкомплектом.
— Задержались, мужики. Стакан-то не так просто было найти. Пришлось снимать с рабочего борта, — пояснил нам один из инженеров, когда подбежал к вертолёту.
Слабое утешение, но какое есть.
Ми-8 начал выключаться, а техническая команда уже была рядом и тут же принялась за работу.
Пока техники меняли тот самый стакан, к нам подошёл Енотаев.
— Саня, ты опять попал в переделку. Как на этот раз вышел из положения? — спросил Ефим Петрович.
Когда я ему рассказал о новом способе применения вертолёта, он чуть не упал.
— Клюковкин, ты нестандартный человек. За твоими мыслями никто не поспевает. А взлетать-то теперь как? — схватился за голову комэска, показывая на левую стойку.
Я ещё раз посмотрел на повреждённую створку и махнул рукой. Не буду же я говорить Ефиму Петровичу, что дело — дрянь.
— Поверь, Петрович. Лучше эта створка, чем наши головы, — вклинился в разговор Игорь Геннадьевич.
— Я не против, но так закопаться… Вы тут фигурным катанием занимались, что так закрутились?
— Это было похоже на некий танец вокруг шеста, — посмеялся я.
Вертолёт привели в порядок. Всё это время в воздухе крутились наши Ми-24 и ещё один Ми-8.
Теперь оставалось дело за малым — попробовать взлететь.
— Саня, ты уверен в себе? Чё то я сомневаюсь, что тут всё хорошо, — спросил комэска.
— Ефим Петрович, взлетим. Проблем не будет, — ответил я, надевая шлем.
— А про посадку почему не говоришь?
— О ней будем думать после взлёта.
Начали занимать места в кабинах. Спецназ загрузился в Ми-8е. Кеша в своей кабине, Валера — в грузовой. Начали запускать вертолёт. И тут вокруг стало темно. Поднялся такой столб пыли, что не видно линии горизонта и обстановку перед собой.
Винты уже раскрутились, обороты вышли на режим «Малого газа», но этого недостаточно. Надо как-то вылезти из ямки.
— 101й, 302му, — запросил я Ефима Петровича.
— Отвечаю. Запускаюсь перед тобой.
— Вас не вижу. Горизонт тоже, — ответил я.
Вертолёт так и утоплен левой основной стойкой шасси в грунт. Пока не выберусь из него, никуда не взлетим.
Начинаю подтягивать рычаг шаг-газа. Вертолёт немного поднимаемся, но что-то всё равно держит его у земли.
— Сань, у нас створка повреждена. Мы так не взлетим, — расстроено сказал Кеша.
— Панику брось. А лучше следи за пространственным положением.
— Так не видно ничего. И я ещё под наклоном сижу.
— 101й, будешь руководить моим взлётом.
В эфире тишина, и протяжное от Енотаева:
— Пооонял.
Вертолёт комэска подлетает ко мне ближе и зависает на безопасном расстоянии.
— Готов.
— Смотри, вывожу коррекцию. Начинаю увеличивать шаг.
— Давай.
Ещё раз поднимаю рычаг шаг-газа. Медленно, чтобы почувствовать, как вертолёт только-только начнёт отрыв. Во рту пересохло всё. Нервы напряжены, но сейчас как никогда нужно чувствовать вертолёт каждой клеткой.
Вертолёт слегка приподнялся. Пылевая завеса по-прежнему вокруг. Мне кажется, что вертолёт начинает валиться в лево.
— 101й, я влево не валюсь?
— Нет-нет, всё нормально. Вот так, стоп!
Выравниваю вертолёт и слегка прохожу вперёд. Всё! Есть ощущение, что можно взлетать дальше.
— Тормози и выводи обороты, — добавляет комэска.
Поднимаемся вверх, но в левой части что-то стучит. Та самая створка болтается.
Высота медленно, но растёт. Кеша продолжает отсчитывать высоту и вертикальную скорость. Обороты винта держатся на уровне 94%.
Ещё немного и показались очертания голубого неба. Даже дышать легче стало.
— 101й, отошёл от земли, — произнёс я, выйдя из пылевого облака.
— Вижу. Взлетел всё-таки. Давай на базу, — ответил Енотаев.
  
Глава 15
 
Жар солнца по-прежнему не ослабевает. Сухой ветер сушит кожу и губы. Единственное, что хочется сделать по прилёту на аэродром — снять одежду. Она буквально срастается с тобой за время полёта, вбирая последние капли влаги.
В Баграме вся стоянка сбежалась, чтобы узнать подробности нашего очередного попадалова. Просто других слов, чтобы описать произошедшее подобрать сложно.
И ведь ничего героического не произошло. Удачное стечение обстоятельств, помноженное на слаженную работу всего экипажа и разведчиков. Не стоит забывать и о помощи однополчан, пришедших на помощь в трудную минуту.
Я спрыгнул на горячий бетон, задев ладонью обшивку вертолёта. Ладонью почувствовал, насколько сильно раскаляется фюзеляж на жаре. Нередко встречал у техников ожоги от таких случайных прикосновений.
Иннокентий к этому времени слагал эпос о нашем подвиге. Сначала он с придыханием рассказывал, как весь отряд раскручивал вертолёт, а я стрелял из пушки по духам. Потом, показав всем профиль сурового военачальника, добавил:
— ничего критичного. Всё контролировали от первой до последней минуты на земле, — уверенно произнёс Кеша.
Я только улыбнулся, но тормозить своего оператора не стал. Есть у него право на минуту славы. Поблагодарив за работу Валеру и остальной техсостав, направился на КДП, оставив все лавры Иннокентию.
В это время ко мне уже спешил Шаклин. Доложить командиру звена нужно обязательно. Иначе это будет неправильно с моей стороны.
— Товарищ капитан, с боевого задания прибыли. Все живы, вертолёт повреждён. Восстановлению подлежит, — доложил я и протянул руку, думая, что сейчас Шаклин скажет что-нибудь хорошее.
Но, как и всегда, мои ожидания оказались моими же проблемами.
— Этого мало! Что там произошло? Полный… нет, полноценный доклад, — грозил мне пальцем Вениамин.
Шаклин продолжал что-то говорить, но не было у меня ни сил, ни настроения пересказывать. Целый день в поле и большое эмоциональное напряжение сделали своё дело. Это с виду можно не проявлять усталости, но внутри после подобных передряг хочется покоя.
— Вень, шаг-газ опусти. Коррекцию влево и жди выбега ротора, — похлопал я по плечу командира звена и прошёл мимо.
— Ты ко мне вот эту терминологию не применяй. Сань, я не посмотрю, что ты воин заслуженный. Выговор объявлю! — крикнул он мне вдогонку.
— Есть выговор, — ответил я.
В классе подготовки уже шёл разговор между Енотаевым и особистом Туриным. И, похоже, он был не самым спокойным.
— Я вам уже говорил, что-то здесь не так, — сквозь зубы сказал Ефим Петрович.
В этот момент на меня обратили внимание. Разговор прекратился. Что-то серьёзное обсуждали Вячеслав Иосифович и мой командир эскадрильи.
Особист улыбнулся, показав нам белоснежные зубы. Поправив на голове густые тёмные волосы, он пошёл к двери. Очень странно себя ведёт товарищ Турин. По сути, рейд за караванами ни к чему не привёл, а он в хорошем настроении.
— Молодец, Александр Александрович. Идея с пушкой — оригинальная, — похвалил меня Турин, пожимая руку.
— Спасибо. Может вам тоже что-нибудь предложить, а то мы всё натыкаемся постоянно на «достоверные» сведения агентуры…
— Саша, — позвал меня Енотаев.
Турин мой намёк понял. Отвечать ничего не стал и вышел из класса.
— Как самочувствие? — спросил Ефим Петрович, снимая куртку от комбинезона.
В классе было очень жарко. Через открытые окна прохлады не поступало, а кондиционер никто не догадался установить.
— Нормально, — отряхнул я от пыли комбинезон.
— Ты меня поражаешь, Шурик. Мне кажется, это первое в истории авиации боевое применение вертолёта в качестве артиллерийской установки, — улыбнулся комэска.