Книжные люди (ЛП)

— Просто скажи, — говорю я. — Ты выглядишь так, будто готов прогрызть стену.
Он тяжело выдыхает, снова проводит рукой по волосам, и меня пронзает резкий укол желания. Потому что он и так был горяч, но злой и яростный — ещё горячее.
И мне это нравится.
Это честно. Это страстно. И это явно говорит о том, что ему не всё равно.
Джаспер не был честным. Он лгал постоянно и ему точно не было ни до чего дела. Даже до меня.
  
— Чёртов Джеймс Уайатт отказался от участия в фестивале, — наконец выплёвывает Себастиан. — У него накладка с графиком, и теперь он не приедет. Джеймс Уайатт…
— Да, — перебиваю я. — Я знаю, кто такой Джеймс Уайатт, я не тупая. Последние пару недель я постоянно смотрю на твою витрину с лауреатами Букеровской премии.
Теперь его злость понятна, и я не удивлена. Никто не хочет, чтобы главная звезда тщательно спланированного события отменила участие в последний момент.
Он мрачно смотрит на меня.
— Если он не приедет, это катастрофа. Можно сразу всё отменять.
Мне не стоит улыбаться — это только разозлит его ещё больше, но я не могу удержаться. Он такой злой, такой драматичный, и это чертовски мило.
— Да, — мрачно говорит он. — Смеяться над крахом моего книжного магазина — это, конечно, очень смешно.
Меня вдруг охватывает странное желание коснуться его лба, разгладить нахмуренные линии, и оно настолько сильное, что пальцы зудят. Я сжимаю руку в кулак, но улыбаться не перестаю.
— Я слышала, любительский театр Уичтри в этом году ставит Гамлета, — сухо замечаю я. — Тебе стоит пойти на прослушивание, мистер Блэквуд. С таким талантом тебя точно возьмут.
Его мрачный взгляд превращается в полноценную гримасу.
— Ты не понимаешь. Этот магазин…
— Твоя жизнь, твоя история, твоё наследие. Да, я помню.
— Тогда ты понимаешь, почему это катастрофа. И это затронет и тебя тоже.
К сожалению, он прав.
Джеймс Уайатт действительно был бы отличной приманкой для публики и придал бы фестивалю тот уровень значимости, который нам нужен. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но известное имя необходимо, особенно если ты не в крупном городе.
Но тут меня осеняет, и мысль эта настолько хороша, что я сама собой восхищаюсь — а такого со мной не случалось уже очень давно.
Я ушла из издательского дела, но у меня всё ещё остались связи. И пусть я не работала с самыми большими именами, но одно у меня всё же было.
Лиза Андервуд.
Она написала Цвета — сенсационный роман, который попал в самое сердце книжного мира: он привлёк читателей сразу из нескольких жанров. Его обожали и те, кто читает основную художественную литературу, и поклонники интеллектуальной прозы, и любители романтики.
Книга стала самой крупной новинкой года, возглавила всевозможные списки бестселлеров и собрала восторженные отзывы. По ней сняли фильм, который тоже оказался хитом.
Короче, она огромное имя.
И мы с ней до сих пор иногда переписываемся.
И вот теперь мне интересно, а не захочет ли она приехать в этот крошечный Уичтри, на наш фестиваль.
Может, не захочет.
А может, и захочет.
Я поднимаю руку.
— Стоп. Подожди. Не двигайся.
Себастиан смотрит на меня тем самым взглядом, как Стальной взгляд из Образцового самца.
— Что?
— У меня может быть идея, — говорю я и улыбаюсь. — Предполагаю, ты слышал о Лизе Андервуд?
Глава 6
 
 
  Ты так прекрасна. Знаю, звучит как клише, но ты буквально перехватываешь у меня дыхание. Х. 
Себастиан
Разумеется, я слышал о Лизе Андервуд. Я читал Цвета. Кто в мире его не читал? Это был ошеломляющий успех и одна из самых продаваемых книг в моем магазине. И, хотя сначала я был скептически настроен, когда только взял её в руки, в итоге оказалось, что книга вовсе не так плоха.
Но я понятия не имею, какое отношение Лиза Андервуд имеет к моему фестивалю.
Фестивалю, который обречён на провал из-за грёбаного Джеймса Уайатта.
Я не поверил, когда его пиарщица позвонила мне утром с этой новостью. Был с ней, мягко говоря, не особо вежлив. А когда сам Уайатт только что позвонил, чтобы лично извиниться, мне пришлось буквально прикусывать язык, чтобы не сказать ему, что он только что засрал мой фестиваль к чёртовой матери.
Да, я пнул корзину.
Нет, я не должен был этого делать.
И мне было крайне неприятно, что мисс Кейт Джонс, вся такая бодрая и хорошенькая, застала меня в разгар истерики, достойной двухлетнего ребёнка.
Блэквуды — мужчины, которые держат себя под контролем. Мы держим эмоции под замком, и это предмет гордости. Нет ничего более унизительного, чем потерять контроль над собой, так что у каждого из нас есть способы справляться с этим по-своему.
Мой прадед терялся в книгах — так же, как я. Мой дед зависал в букмекерских конторах. Мой отец ушёл в бутылку.
У всех нас есть слабости, и моя — время от времени давать волю эмоциям. В уединении. Дома. Или в магазине. Когда в нём никого нет. Уединение — ключевое слово.
А теперь мисс Джонс стоит по другую сторону стойки, выглядя так, будто только что выиграла в лотерею. Будто моя вспышка гнева была не важнее полетевшей по ветру салфетки.
И чёрт меня побери, но ей это идёт.
На ней (я не могу не заметить, потому что всегда замечаю) ярко-синее платье с оборками и рюшами, которое едва прикрывает колени, и глупые маленькие босоножки на каблуках, которые, тем не менее, невероятно чертовски сексуальны. Волосы снова распущены, и я жалею об этом, потому что они идеально подходят, чтобы собрать их в кулак.
Она сверкает.
И я её хочу.
Я ужасаюсь сам себе. Так же, как ужаснулся в первый раз, когда увидел её полгода назад, когда она наклонилась, чтобы заглянуть в окно магазина, который вскоре стал её.
На ней тогда было жёлтое платье, облегающее фигуру. Волосы тоже были распущены.
И я потерял голову.
Будто человеческое воплощение солнечного луча вошло в мою тёмную вселенную.
— Да, — говорю я резко.
Я всегда с ней резок. Теперь понимаю почему. Просто не могу иначе. Я никогда не хотел женщину так, как хочу её, и даже сейчас, на фоне полного крушения моего фестиваля, всё, о чём я думаю, — это насколько сильно мне хочется её поцеловать.
— Конечно, я слышал о Лизе Андервуд.
— Ну, — важно говорит мисс Джонс, — так случилось, что я её довольно хорошо знаю. Мы работали вместе, когда я была в издательстве. Подружились, и я до сих пор иногда пишу ей.
Она сверкает так же, как вчера в пабе.
— Я могу спросить её, не хочет ли она приехать на Весь мир — страница в качестве хедлайнера. Что скажешь?
Я думаю, что это нелепо.
Безумно.
Но…
Это хорошо.
Нет.
Это чертовски гениально.
Лиза Андервуд — идеальный баланс между жанровой и интеллектуальной литературой.
Литературные снобы могут на неё смотреть свысока, но… никто не может спорить с её продажами или талантом. Она не Джеймс Уайатт. Но Джеймс Уайатт — не она.
И у неё есть одно, чего нет у него: невероятный охват.
Мисс Джонс приподнимает бровь.
— Ну? Ты придумываешь какое-нибудь снобское оскорбление или просто поражён моим блестящим умом?
— И то, и другое, — честно отвечаю я.
Снобское оскорбление, чтобы держать дистанцию. Потому что я действительно поражён её гениальностью.
И всё, чего мне хочется — это притянуть её к себе и поцеловать этот чертовски соблазнительный рот.
Я идиот. Колоссальный.
— Но я не могу отрицать, что это гениальная идея, — добавляю я.
  
— Благодарю вас, добрый сэр, — говорит она и делает очаровательный реверанс.
Всё. Я обречён.
В этот момент раздаётся звон колокольчика над дверью, и входит Дэн.
Дэн — один из моих самых близких друзей. Или, правильнее сказать, единственный близкий друг. Он местный врач. Мы вместе учились в школе и оба подали заявки на медицину. Только он доучился, а я — нет.