Искупление (СИ)

Потому что с этим поцелуем все образы, все мысли вымело из головы. Перестал вертеться калейдоскоп желанного и несбыточного, тоска, вина, исчезло всё. Остался Бестужев. Пустая оболочка. Поглощающая любой свет плотная тьма. Она пыталась перекроить его, подстроить под свой лад, вымещая все иные чувства. Под прикрытыми глазами так ярко горела зелень, что закружилась голова, а сердце зашлось тупой болью, застучало испуганно, на грани чистой паники. Девушка жалась к нему, забывая про мокрую одежду цеплялась за плечи пальцами, а он в который раз за эту жизнь погибал.
Не мог не гибнуть — даже в этих проклятых вспышках ему мерещился сгоревший курносый нос и тонкие лодыжки, беспечно мелькающие над водой. В гуле крови он слышал Катин охрипший от стонов голос.
«Саша, я так тебя люблю…»
Существо отстранилось так резко, что он потерял равновесие. Вот его губы касались чужих, не по девичьи твёрдых, а вот он уже шумно дышит через открытый рот, наслаждаясь ворвавшимся в легкие запахом леса. Каменная девушка разочарованно покачивает головой. Она не смогла победить — проклятие выжило. Уцепилось мертвой хваткой и тянуло его за загривок в свою топь с оглушающей ядовитой болью. Среди двоих чудовищ победил образ Смоль. Тяга к Кате оказалась сильнее.
Огонек разочарования быстро померк во взгляде малахитницы, она переливчато засмеялась, нажимая подушечками пальцев на свои зацелованные губы:
— Нет нужды ему в помощи, мальчик, сам он встанет. И сам пойдет. Только этого ему сейчас недостаточно сильно хочется. Слушать соколика нужно было, говорил он вам. Столько времени зря потратили, такую красоту и каменной девке отдал. — Её пальцы снова коснулись броши, а в тихом вздохе ему почудился слабый отзвук сожаления. Брови Бестужева медленно сдвинулись к переносице.
— Не может он встать сам. Если кто-то и хочет этого, так Слава, куда больше хотеть? За пределами деревни его осматривали врачи, с такими диагнозами не стоят, это физически невозможно.
Девушка не отвела взгляда от броши, только коротко усмехнулась:
— То думает он, что очень жаждет. А на самом деле что заяц русак — момента этого до дрожи страшится. Ты думаешь, Илья Муромец легко первый раз на ноги поднялся и с печи сошел? Это с боем дается, слезами, кровью и потом у судьбы выбивается. Недостаточно просто хотеть, нужно бояться без этого дальше дышать. Не потому, что тошно калекой быть, а потому что мука это, каждый миг прожитый, по-настоящему мука.
Путаясь в мыслях, Саша неловко кивнул, отступил на шаг. Стоило вернуться к палатке и переговорить со Славиком. Сначала о возможности ходить упоминал удивительно прозорливый Василько, теперь сама Малахитница. Может они что-то упускают и его инвалидность — скрытая за слоем страха психосоматика? Как иначе объяснить эту возможность просто встать и пойти он не понимал.
— Благодарю тебя, хозяйка, передам твои слова Славику. Спасибо, что явилась на помощь.
В кроссовке неловко чавкнуло водой, когда он разворачивался. Пробивающегося рассветного света было ничтожно мало чтобы понять, с какой стороны он выбежал к ручью. Костер уже потух, мигающий свет пламени больше не выдавал местоположения их маленького лагеря. Задумавшись, он вздрогнул, когда малахитница за спиной заговорила.
— А про себя отчего не спрашиваешь? Как проклятие разбить и ведьмины чары с души сбросить? Аль считаешь себя этих мук достойным?
Внутренний голос едко хихикнул, а затем смело зашелся в истеричном хохоте, царапая когтями внутренности. Заслужил. Достоин.
— Слава отдал в дар розу, мне же нечем тебя порадовать, сама сказала, что пустой я. Так зачем же мне помогать? — Он не обернулся, замер к ней спиной, поворачивая на мелодичный голос голову.
Надежда шевельнулась внутри. Вялая и немощная, она тянулась вверх, напитывалась, отражалась в изумрудных глазах малахитницы, горящих зеленым пламенем.
Он успел забыть, каково это, просыпаться и встречать новый день с интересом? Каково улыбаться едущим навстречу беззубым младенцам, агукающим из коляски, каково проводить девушку до дома, не надеясь на продолжение. Просто так смеяться подставляя лицо под первые капли дождя. Он успел потерять вкус к жизни. Бестужев чувствовал себя лишенным кожи, каждое касание — обжигающая боль, каждый день — продление агонии.
  
— Твоё спасение лежит в ведьминой могиле. — Так просто, будничным тоном подтверждая их догадки. Сердце пропустило удар, а она неспешно продолжила. — Я дорогу туда не ведаю, не поют там скалы, там иные властелины. Пусть Владислав голову пред хозяином вод склонит, повинится в словах резких, тот путь и укажет.
Повинится? Склонит? Грубый смешок вырвался изнутри, усмешка растянула губы. В стиле Елизарова сцепиться с любым, кто погладит против шерсти. Стало интересно, когда и как он успел зацепить водяного. Нужно всего-то узнать, где тот обитает, а дальше Бестужев справится сам. Неуверенность куснула подбородок, заставила задумчиво растереть его озябшими пальцами:
— Прости мне дерзость, но ты уверена, что водяной что-то сможет сказать? Чернаву хоронили в земле, не в болотах или озерах, как он найдет к ней дорогу, если не может выйти на сушу?
Каменная дева засмеялась. Мягко и снисходительно. Голос её с каждым мгновением становился всё тише и тише. Не прощаясь, она исчезала, подарив ему главное — шанс на спасение.
— В каждом из вас вода есть, Александр. Мертвую воду хозяин озерный ещё быстрее живой учует. Зла ведьма, а остатки сил в ней ещё черными всполохами колышутся. Поймет он, где ваша колдунья непокойная. Подскажет.
Мягко зашелестели листья орешника и его окружила тишина. Короткая, совсем скоро на смену ночным птицам придут дневные, давно распелся соловей. Бестужев все продолжал стоять. Ощущая, как трясется каждая поджила в мокрой остывшей одежде.
Когда зубы начали выстукивать бодрую трель, по ноге что-то царапнуло, опустив голову Саша увидел крупную зеленую ящерицу. Окатив его презрительным взглядом, хладнокровное попробовало длинным языком воздух и юрко побежало по низкой траве, он быстро зашагал следом. На ходу стянул через голову мокрую байку, а следом и майку, непроизвольно втянул живот и напряг мышцы — холодный ветер игриво прошелся по боку, куснул голую кожу. Совсем скоро служанка каменной девы вывела его обратно к лагерю и устроилась на крупном камне у костра. Жалость владела приказом малахитницы или снисходительный интерес, думать времени не было. От остывшего кострища, проводив изумленно выпученными глазами его спутницу, отъезжал Елизаров. Испуг на его заспанном лице быстро сменился облегчением. Красные припухшие воспаленные веки, полопавшиеся капилляры глаз и глубокая вмятина на щеке от края пледа. Увидев Сашу, он шумно выдохнул. Рассмотрев, нахмурился и молча развернулся к палатке.
Не нужно быть гением чтобы понять, как только Бестужев переоденется, на его голову посыплется череда вопросов.
  
Глава 9
 
Пересказ Елизарову не имел права быть кратким. Эта ночь выжала из него все соки и единственное, о чем сейчас мечтал Бестужев — покой. Славик понимал, но волнение тянуло его за язык. Каждую секунду друг потирал покрасневшую донельзя щеку, расчесывал её до кровавых полос. И тогда Саша протяжно вздыхал и говорил. Последовательно, перебирая все данные, как мелкую гальку, прежде чем пустить метким ударом по реке. Повторял одно и то же снова и снова. Даже тогда, когда отчаянно захотелось тишины. Пустоты в голове, чтобы черный фон вытолкал из пульсирующих висков все мысли, чтобы стерлись все мелькающие образы под прикрытыми сухими веками. Он успеет подумать обо всем, успеет снова понадеяться на лучший исход. Но не сейчас, сейчас ему нужна была минутка покоя. Славика можно было простить, его волнение на грани с паникой были вполне естественны. Подводя грань под своим коротким несладким путешествием, Саша передал рассказ малахитницы про ноги. Глаза друга неестественно выпучились, губы открылись в изумленном "о", а затем рот захлопнулся со зловещим щелчком зубов, через мгновение рев Славы заставил взлететь перепуганную стайку сонных воробьев со стоящей неподалеку березы.