Искупление (СИ)

Зачерпнув ледяную воду в сложенные лодочкой руки, Саша с яростью плеснул её в лицо, с нажимом прошелся подушками холодных пальцах по глазам. Затем снова. Снова. Пока капли, скользя по локтям к закатанным рукавам, не пропитали байку. Пока не начали стучать зубы, а губы не посинели. Вытравливая её изнутри, насильно вытаскивая наружу.
Смоль не шла из головы, проросла в нем, пустила свои ядовитые корни. Каждую ночь он летал в небесах, а наутро крылья с оглушающим хрустом ломались, и он разбивался о землю.
Закрывая глаза, Бестужев беспомощно опустил голову. Капли срывались с влажных прядей, беззвучно ныряли обратно в ручей, порождая мелкие круги. Вода доставала выше запястий, он продолжал упираться в мелкое песчаное дно, пока судорога не начала выкручивать пальцы. И в этот момент, раскачиваясь, отчаянно моля судьбу о прекращении этой агонии, Саша почувствовал маленькие узкие ладошки на своих плечах.
Больно, горько и обидно. Он не осмелился открыть глаза. Засмеялся. Надломано, отчаянно и горько, как смеются идущие к эшафоту на казнь. Через пару мгновений этот смех обернулся хриплым воем, внутри всё скрутило, но заплакать он не смог. Слабак. Сил не хватило даже на глупые злые слезы, способные принести хоть немного облегчения…
Невесомые руки сжались чуть сильнее, одна отпустила плечо, пустилась вверх по напряженным шейным позвонкам, зарылась в волосы на затылке, поглаживая спутанные пряди. А он откинул голову назад, льнул навстречу. Так плотно зажимая веки, будто от этого зависит, останется ли она с ним рядом. Будто отрицание реальности позволит ему задержаться в этой ласке еще на один миг.
Наверное, он утопился в ручье.
Эта мимолетная мысль вызвала всплеск вымученной радости.
За секунду до того, как зазвучавший девичий голос прижал его к земле, закидывая обратно в озябшее тело. Голос не был Катин, никогда раньше он не слышал подобного звучания.
Мягкий и гладкий, словно каменная галька. Каждая его нежная нота была неестественно отполирована. Идеальна. Перетягивала на себя весь фокус внимания. Отпрянув, Бестужев упал в ручей, ледяная вода нырнула в кроссовки, в штанины джинс, лизнула живот, покрывая тело колючими мурашками. 
— Как ужасна и восхитительна твоя боль. От любви мужчина умирает красивее, чем от любого оружия. Следы от нанесенных ею ран так сильно истерзали твоё сердце.
Обернувшись, он увидел, что над ним возвышалась хозяйка медных гор. И от взгляда на неё в груди застывало дыхание. Господи, как прекрасно было её лицо, как тонок девичий стан, скрытый длинным сарафаном. Зеленоглазая, с алебастрово-белой кожей и чувственным изгибом алых губ. Тонкие черты не просто пропитаны нежной женственностью — они её чистое воплощение.
За спиной толстая иссини-черная коса, доходящая до плавного изгиба бедер. Даже когда малахитница наклонилась, упирая тонкие хрупкие пальцы в скрытые тканью колени, не шевельнулся ни единый волосок. Переплетенная с тонкой нитью малахита, коса будто была создана из камня умелой рукой скульптора. Проведи по волосам рукой — не почувствуешь мягкости, не переберешь пряди. Лишь лед равнодушного камня.
Созданным из малахита казался сарафан, таким же каменным — небольшой аккуратный кокошник. Отдавало холодом само её дыхание. На груди любопытствующего существа примостилась аккуратная золотая роза — дар его друга.
Саше сказать бы хоть что-то, подобрать правильные слова, ведь их путь вот он — окончился настоящей победой. Чудом из камня и волшебства. Но они тяжелыми булыжниками осели где-то в грудине. Измученный собственными снами, Бестужев понял, что это потрясение добило его окончательно. Голос застыл, онемел язык. Он мог лишь смотреть.
Как насмешливо прищурились изумрудные глаза, а губы растянулись в лукавой улыбке, заставляя идеальную кожу изогнуться двумя ямочками на щеках. И тогда ему подумалось, что, если бы образ Смоль не врос в его естество — он всё равно оказался бы пленником чар. Потому что сберечься от влюбленности в малахитницу просто невозможно.
Холод отошел на дальний план, не трясло озябшее тело, не немели пальцы. Липнущая намокшая одежда не доставляла неудобств. Саша чувствовал себя окутанным ярким светом костра мотыльком, очарованным смертельным пламенем. Ему уже нет дела до других забот и тревог. Он просто летит вперед.
  
Поднимается с колен, делает широкий шаг из ручья и оказывается совсем близко к разгибающейся Навьей деве. С удивлением отмечает, что макушка малахинтницы едва достает до подбородка, но при этом она умудряется смотреть на него снизу вверх — снисходительно и непоколебимо.
Подушечки светлых пальцев огладили лепесток броши, девушка по-птичьи склонила голову на бок:
— Расскажи своему другу, что не барыня я, и господицей быть никому не желаю. Не по нраву мне, когда лбами о землю бьют, Александр. А подарок его дорогим станет мне. Как живой цветок, словно каждый лепесток любовью чужой дышит. Так и передай.
Она сделала невесомый шаг назад, Бестужев резко дернулся следом, просительно протягивая руку. Сердце кольнул страх: вдруг исчезнет? Оставит их с ворохом вопросов, ответы к которым упрямо не находятся.
— Постой, погоди секунду… — Черные брови взметнулись вверх, и он тут же отдернул пальцы, сглотнул колючий ком, застрявший в горле. Прокашлялся. — Хозяйка Горы, помоги ему. Прошу, он так долго к этому шел, так старался вопреки всему.
Голос запнулся, под её мягким взглядом Саша почувствовал себя не в своем теле. Захотелось исчезнуть, раствориться, и в то же время послушно шагать за нею следом на край земли. Противоречивые чувства сбивали с мысли, её сияющий образ путал слова. Бестужев снова несмело прокашлялся, стараясь подобрать верные, убедить.
— Этот путь дался Славику большой ценой. Пусть он никому не признается, закрывается бравадой, но я вижу его чувства и содранные в мясо руки. Он старается из последних сил. Прошу, расскажи, как подняться ему на ноги.
Она будто не верила собственному слуху, качнула головой, гипнотизирующе моргнула и сделала вкрадчивый шаг обратно к нему, касаясь невесомыми ладонями шумно вздымающейся груди. Прямо там, где гулко отбивало дикий ритм перепуганное насмерть сердце.
— Как похож ты на Межемира… В каждой черте твоей его вижу, люб ты мне. — Пальцы дразняще царапнули мокрую ткань, потянули неспешную холодную дорожку к ключицам, а затем к скуле, в нежной ласке легли на щеку. И Саша, чувствуя себя предателем, прикрыл глаза, прижался к этому касанию, впитывая. Крупицу нежности, толику успокаивающей ласки, которой он больше нигде не найдет и никому не позволит. Потому что нужной рядом нет. Чуя его податливость, хозяйка горы ясно улыбнулась, заключила его лицо в объятия тонких ладоней, потянула к себе навстречу. — Но пустой. Мне взять с тебя нечего, любовь вся твоя силой забрана и до дна выпита. Чем отплатить ты мне можешь за помощь и беседу, Александр? Если попрошу, сможешь ли ты одарить меня поцелуем?
Спазмом сжало глотку, сердце предательски кольнуло, протестующе заколотило о ребра.
Это будто предать свою душу, вырвать из груди что-то ценное и бросить к ногам, проходясь сверху тяжелыми подошвами. Ему было тяжело смотреть на других, чужие касания травили, наполняли виной и стыдом, от них выворачивало в пустых болезненных спазмах.
Под полуприкрытыми веками пляшет образ тонкокостной угловатой Кати — улыбается несмело, тянет к нему горячие мягкие пальцы. А потом сменяется инвалидной коляской, застывшей посреди малахитного зала. Пустым взглядом, настолько бледным искаженным болью лицом Елизарова, что оно становится пепельным.
И Бестужев сдается, шумно выдыхает, наклоняется, чтобы на секунду прижаться лбом ко лбу Навьей красавицы. Вдох, выдох, она знает ответ — руки обвивают шею, тянут на себя. Его губы встречаются с неестественно холодными, податливыми и распахнутыми. Не такими.
Малахитница просила не просто поцелуй, она остатки души калечила. Не было страсти или желания, лишь лилась тягучая боль. Долгая, томительная, так встречались две тоски, переплетаясь воедино. В груди болезненно ныло, в легкие врывался запах влажной земли и шахт, скользнувший в его рот язык казался высеченным из мрамора — ледяным и гладким. Любой коснувшийся её сразу же понял бы, что перед ним не человек — она ужасное создание.