Ребёнок от босса. Научи меня любить (СИ)

Вот почему-то именно сейчас мне хочется, чтобы он тоже наорал. Чтобы рявкнул в своей привычной манере и дал мне возможность выплеснуть на него в ответ все свои эмоции, которые я так долго в себе копила.
Но мужчина молчит и от его биополя я не ощущаю вообще никаких флюидов. Это злит и в то же время одновременно охлаждает меня. Эмоции стихают, уходя на задний план, и постепенно снова включаются мозги.
— Что ты имеешь против Сталина, Александрова? — вскидывает вверх брови. И мне кажется, что уголки его губ в этот момент дёргаются в едва заметной ухмылке.
Он что, он... смеётся что ли надо мной?
— Я... — осекаюсь из-за сбившегося дыхания.
Неожиданно Воронцов вдруг поднимает вверх руки, и я вздрагиваю от неожиданности, когда его ладони сжимаются на моих плечах.
— В нормальных частных клиниках есть специальные ширмы для таких случаев, Инна, — разворачивает от двери лицом к кабинету и, наклонившись, шепчет мне на ухо. — Я не то что содержимое твоих трусов, я даже тебя саму видеть не буду.
Судорожно втянув носом воздух, оглядываю затемнённое помещение кабинета. В углу возле кушетки действительно стоит ширма. И не такая как в обычных женских консультациях. Там они чаще всего тряпичные и полупрозрачные. Может, подробностей и не видно, но сам силуэт определённо да, и это всё равно напрягает.
Здесь ширма из плотного непроницаемого пластика. А двухсекционное строение позволяет поставить её так, что, лёжа на кушетке, я буду находиться как будто в небольшом отдельном кабинете.
Но это не самый жуткий мой провал. Ужасно то, что рядом с кушеткой возле аппарата стоит врач-узист, которая всё это время была свидетельницей нашего диалога.
Точнее моего истеричного крика!
Боже...
Кровь вскипает и ударяет мне в голову, размазывая пунцовую краску по лицу и шее. Такого позора я давно уже не испытывала! Кажется, даже когда Воронцов сегодня утром поливал меня в душе, мне не было так стыдно.
Как я могла настолько потерять контроль, что забыла о присутствии в кабинете ещё одного человека?! Что она теперь обо мне подумает? О нас с Воронцовым!
Наверняка, о нашей с ним ситуации здесь знает каждый сотрудник вплоть до уборщицы. И о том, что Глеб Викторович ко всему прочему по “счастливой” случайности является моим боссом тоже!
И теперь, вдобавок, узистка ещё и слышала всё то, что я только что ему высказывала! И о том, что он со мной в кровати одной спал, и о том, что он в нижнем белье меня видел! Это же... господи, какой же позор!
Кажется, что от стыда у меня ноги к полу приросли, и я вообще пошевелиться не в состоянии. Равно как и выдавить из себя хоть слово. Так и продолжаю стоять как вкопанная на пороге кабинета и молча таращиться на врача.
— Проходите, пожалуйста, — скромно улыбнувшись, женщина указывает мне рукой на кушетку.
Она явно тоже смущена тем, что стала невольным свидетелем нашей с Воронцовым ссоры. Точнее не нашей, а моей. Ведь это только я как ненормальная орала. А босс просто стоял и молчал. Ну конечно, он то понимал прекрасно, что мы в больнице и на людях!
— Не волнуйтесь, я вас закрою и совершенно ничего видно не будет, — продолжает меня успокаивать, застилая кушетку одноразовой пелёнкой. — У вас будет достаточно места. Вы сможете переодеться. Как закончите и ляжете, позовёте меня. А ваш... сопровождающий, — кидает быстрый взгляд на стоящего за моей спиной Воронцова, — будет сидеть в другом конце кабинета. Далеко от вас. Ему совершенно ничего не будет видно. Даже я, когда к вам сяду для обследования, буду видна ему только наполовину. Картинка с моего монитора будет выведена на экран, который весит специально для сопровождающего.
Боже... У меня полное ощущение, что со мной сейчас разговаривают как с умственно отсталой...
Ну конечно, а чего ты ещё хотела, Инна? Ты и ведёшь себя как последняя дура!
Тяжело выдохнув, давлю в себе чувство стыда, пытаясь засунуть его поглубже и делаю шаг к кушетке. Только сейчас замечаю, что руки Воронцова до сих пор лежат на моих плечах. Они соскальзывают с них, когда я отхожу от мужчины.
 
Прохожу мимо врача, стараясь на неё лишний раз не смотреть. Я вообще ни на кого стараюсь не смотреть. И на Воронцова тоже... Тем более на него.
— Начнём, как будете готовы, — напоминает мне узист тихим вкрадчивым голосом, от чего мои щёки вспыхивают ещё сильнее.
Наверно, она думает, что я психованная истеричка, раз устроила скандал прямо в кабинете при враче. Вот и говорит со мной, как с ненормальной. Ну да, конечно, их же наверняка в медицинском учили, что с психами голос лучше не повышать, а то спровоцировать можно...
Как только я останавливаюсь возле кушетки, врач задвигает ширму, отделяя меня ото всех. В этот же момент я поднимаю голову и ловлю на себе тёмный взгляд Воронцова. Этот взгляд — последнее что я вижу, прежде чем ширма отделяет меня от остальной части кабинета.
Судорожно выдохнув, стягиваю с себя штаны и бельё, ложусь на кушетку и зову врача.
— Чуть сильнее согните ноги в коленях, — командует узист. — Вот так, достаточно. Теперь расслабьтесь.
Поднимаю глаза вверх и смотрю в потолок, когда она надевает на датчик презерватив и обмазывает его специальным гелем.
Сложив руки на животе, кусаю губы под бешеную пляску собственного сердца. Я знаю, что эта процедура безболезненная, но всё равно нервничаю. И когда врач пристраивает датчик, мне хочется автоматически сжаться.
Воронцова я не вижу и не слышу, но его присутствие в кабинете ощущается так неимоверно остро, словно он сейчас стоит прямо передо мной.
Зачем я вообще о нём сейчас думаю? Не этим стоит озаботиться. Закрываю глаза, чтобы абстрагироваться, но вместо этого вижу глаза босса. Тот момент, когда он смотрел на меня, пока врач закрывала ширму, и шиплю от злости на саму себя.
— Что такое?! — грубый голос разрывает тишину кабинета. — Ей больно или что? Почему она шипит?!
— Ээээ... вообще процедура безболезненная, — оторвав взгляд от монитора, узист растерянно смотрит на меня. — Инна Михайловна, всё в порядке?
— Да, простите... — выдавливаю сконфуженно. — Просто... в общем это случайно вышло. От неожиданности, когда вы датчик наклонили.
Господи, я сегодня просто побила все рекорды идиотизма...
— Так, Инна Михайловна, что хочу сказать, — спустя минут десять осмотра, резюмирует врач, продолжая крутить датчиком и внимательно смотря на экран монитора. — Всё у вас в порядке. Более глубокое обследование, конечно, сейчас делать рано. Это всё уже на скрининге будет видно. Но, на данный момент, каких-либо патологий я не вижу. Сейчас я включу микрофон, и вы сможете послушать, как бьётся сердечко.
Женщина нажимает кнопку на клавиатуре и в кабинете начинает раздаваться очень-очень быстрый стук. Как будто кто-то усиленно стучит в барабан. И моё собственное сердце, вторя сердечку моего малыша, тоже начинает ускоряться, неистово барабаня по рёбрам.
Боже... Это... это что-то волшебное. Я даже словами не могу описать какого это — слышать, как стучит сердце твоего ещё не рождённого ребёнка.
Это самый красивый звук на свете. Лучше любой симфонии Баха. Красивее лунной сонаты Бетховена. Ни один самый легендарный композитор не способен создать такой шедевр. Не способен пробудит в груди столько эмоций. Чтобы они наполняли каждую клетку, текли по венам, разрывали грудь и сочились из каждой поры. Чистейшее, ничем не разбавленное счастье. Теперь я знаю, что у него есть звук. Звук сердца моего ребёнка.
Закрыв глаза, тону в нём, как в водопаде. Водопаде чувств и эмоций, которые разрывают меня настолько, что, не выдержав, я начинаю плакать. Впервые в своей жизни я плачу не от горя, а от счастья.
Это так непривычно, и одновременно так прекрасно. Как будто ты через эти слёзы освобождаешься от чего-то настолько тяжелого. И только теперь осознаёшь какого это — жить налегке.
— А почему ритм всё время сбивается? — резкий голос Воронцова разрывает эту “музыку”, которой я наслаждаюсь, заставляя меня моментально распахнуть глаза.