Ответный удар. Дилогия (СИ)

— А я здесь работал. Один ублюдок, которому не хватало денег на выпивку и алименты своей жене — пошел в советское посольство и отбросил нас на двадцать лет назад. Мы потеряли всю агентурную сеть в СССР. Всю до последнего человека.
Да, жестко…
— Да, сэр.
— По результатам этого дела — было принято разделить русский отдел надвое. Другие отделы делить не было смысла, я не думаю, что кубинская, например, разведка сможет проникнуть к нам. А вот русские — делали это и не раз. Один ублюдок из внутренней контрразведки — получил все дела, в том числе дело генерала ГРУ Полякова, который работал на нас двадцать лет, и не провалился. Двадцать лет твою мать! Чтобы такое больше не могло произойти, русский отдел разделили на две части. Одна из них — секретная, они сидят не здесь, официально не существуют. Внутренняя контрразведка не может проверить их, не может запросить данные, даже если очень этого захочет. Вся информация — идет только в одном направлении — от вас, к ним. Обратно — ничего. У них собственная сеть в России, никак не связанная с московской станцией.
— А мы — получается на подхвате, сэр? — после затянувшегося молчания спросил Подольски
— Да — безжалостно подтвердил замдиректора — вы только на подхвате. Кто-то должен выполнять и эту работу, причем выполняя ее, думать, что он выполняет как раз основную часть работы. Иначе — мы можем в любой момент заполучить нового Эймса. Это только кажется — что русские сейчас не шпионят за нами на самом деле — они активны как никогда. Только на днях — выяснилось, что сотрудник АНБ продал русским базу данных в несколько сот терабайт после того, как банк попытался выселить их из купленного по ипотеке дома. Русские уже не коммунисты, но менее опасными они не стали. А у нас — экономический кризис и полное дерьмо во всем, что касается идеалов. Каждый торгует чем может, в том числе собственной страной.
Подольски пожал плечами
— У русских не лучше. Я не понимаю, как они вообще еще держатся. По меньшей мере, два дня в неделю я слушаю, кто и сколько украл… от этого уже тошнит, сэр.
— Думаю, если послушать наших чиновников, выяснятся не менее интересные подробности… мне иногда кажется, что мы здесь занимаемся чем-то не тем… наверху уже давно нашли общий язык и действуют совместно и согласованно нацелившись на денежки в наших карманах. Возвращаясь к нашей ситуации — мы думали, что система герметична и что русские никогда не проникнут в нее. Небольшой коллектив, обособленность… предполагается, что русские просто не будут знать про нее. Теперь — получается, что знают или вот — вот узнают. За последние пятнадцать лет там не было ни одной контрразведывательной проверки… если о нашем стиле ведения дел узнают, полетят головы. А если запустить туда контрразведку — проект накроется, причем — разом. И мы снова вернемся к тому, с чего начинали. И снова вынуждены будем начинать с нуля, как и двадцать лет назад. Два раза за двадцать лет — это слишком, черт возьми.
— Согласен, сэр.
— Единственная наша ниточка в Багдаде — человек, откуда пошла эта информация. Русский… этот Фомин, чтоб его черти драли. Если мы узнаем, кто ему слил информацию — то возможно, еще и успеем что-то сделать. Пока русские не накрыли сеть целиком как в восьмидесятые.
— Разрешите сэр? — сказал Подольски
— Да.
— Возможно, это провокация.
— В смысле? — не понял замдиректора
— Провокация русских. Нет никакого МОССАД, ничего. Помните сэра Артура Конан-Дойля?
— О чем это вы, черт возьми? — начал заводиться замдиректора
— Все просто. Сэр Артур Конан-Дойль, знаменитый автор романов про Шерлока Холмса и тонкий знаток психологии как то раз в шутку послал двенадцати своим приятеля телеграммы такого содержания: «Все раскрыто, немедленно бегите!». В течение двадцати четырех часов — все они удрали за границу. Провокация, понимаете, сэр? Еще кто-то, не помню кто, сказал — если вы схватите на улице любого мужчину старше тридцати и посадите его в тюрьму без предъявления обвинения — в глубине души он будет знать, за что.
 
— У русских только один наш агент — догадался замдиректора
— Именно. Русские откуда-то узнали имя одного из наших агентов, но подозревают, что у нас есть еще несколько. Тогда они идут на провокацию — сочиняют бредню про МОССАД, которая будет наживкой, крючком для нас будет имя одного из агентов, единственного им известного — какого черта, он все равно провален, верно? В качестве точки передачи они выбирают Багдад — неожиданно, походит на утечку информации, что-либо проверить сложно. Забрасывают удочку, и ждут пока мы клюем — то есть начнем проверять или отзывать свою агентуру или устроим тут охоту на ведьм, дестабилизировав всю работу на недели, а возможно — на месяцы. И так мы сами, своей паранойей — сделаем себе хуже. Ударим сами по себе. Сделаем всю работу за русских…
Замдиректора барабанил пальцами по столу
— Но один агент им все-таки известен, так?
— Да, сэр.
— Откуда?
— Не знаю, сэр. Возможно, был просто неосторожен. Возможно, русские лишь подозревают его и решили провести такую экстремальную проверку. Наши действия будут доказательством виновности его и других, если он с ними связан. Если мы попытаемся вывезти его…
— То русские захлопнут капкан.
— Или не захлопнут. Они предпочитают не трогать одного из своих, из начальства, что бы тот не совершил. Но разведвозможности мы потеряем.
— То есть, что бы мы не предприняли, вероятно, это будет ошибкой — подвел итог замдиректора
— Да, сэр. Именно так.
— И что вы предлагаете?
Подольски вдруг понял, что это и есть — он. Тот самый шанс, который выпадает один раз за всю жизнь — и то не всем. Один раз за всю жизнь — редко когда больше — у тебя появляется шанс взлететь наверх. Не карабкаться, а именно взлететь, потому что настоящие карьеры так и делаются. Сделать так, чтобы люди, которые принимают решения — запомнили твою фамилию — твою, а не чью другую. И помнили ее всякий раз, как только соберутся принимать решение.
— Я могу поехать в Багдад, сэр.
— Что вам там делать?
— Сэр, если я здесь на подхвате — то мне здесь точно делать нечего. А там — я смогу работать, я знаю Ирак и знаю русских. По крайней мере — это хоть какой-то шанс. Если ничего не делать — шансов не будет никаких.
Слова были дерзкими — более чем. Но Подольски почувствовал, что именно таких слов и ждет от кого-то — хоть от кого-то! — человек, сидящий напротив. Должно быть трудно руководить людьми, для которых главная проблема — отсутствие места на парковке.
— Что ж — сказал заместитель директора ЦРУ — если это и не самая лучшая идея… других у нас все равно нет…
Еще одна значимая встреча — состоялась в этот день на побережье Атлантики, в одном из прибрежных местечек, в которых остались ресторанчики, предлагающие посетителям настоящую, свежую, только что выловленную рыбу, и где потемневшая от времени развалюха из досок — может стоить больше, чем небольшой дом в Джорджтауне. В этих местах — можно встретить известного политика в шортах, выгружающего из лодки свежий улов, можно перекинуться словечком с отошедшим от политики, но не от дел отставником из бывшей администрации, завязать нужные знакомства и отношения. Знакомства и отношения — как-то так полу4чилось, что в Америке это стало значить очень много, многим больше чем раньше. Даже больше, чем истина им здравый смысл…
Молодой — относительно молодой человек — оставил свой седан Хундай, скромно названный журналом МоторТренд «каждодневным героем», примерено в километре от побережья, сбросил пиджак и закатал рукава. Он ненавидел это… все это сильно напоминало ему дела мафии — но иного выбора у него не было. Он был в ЦРУ только потому, что эти люди пригласили его туда, тайно вели, поддерживали, советовали как поступить. Они говорили, в какой банк обратиться, чтобы получить приличную ипотеку, которую никогда не отзовут, они сказали ему, что его жена изменяет ему с журналистом и помогли разобраться с этим. Но он все равно ненавидел их — потому что считал себя беспомощным. Впрочем, так оно и было.