Побег из Невериона. Возвращение в Неверион

– Ты с ним живешь?
– С ним-то? – расхохоталась она. – Нет. Он достойный поселянин, владелец плодовых садов. У него одна, а может, все три любовницы и унылая жена, которую не отличишь от рабыни, так он ею помыкает. И восемь взрослых детей, хотя он, по-моему, моложе тебя.
Клодон хотел сказать, что у него тоже есть дети, но передумал.
– Он скорей бы перенес на собственную спину твои рубцы, чем переспал с женщиной, играющей на подмостках – сегодня императрицу, завтра шлюху, послезавтра злую колдунью. Он любезно предложил подвезти меня до Нарниса и следующей деревни, но у него свои дела, у меня свои. Он мое имя тоже с трудом произносит.
– Императрица, шлюха, колдунья? Ты слишком молода, чтобы всех их сыграть.
– Как мило! Сколько же мне, по-твоему, лет?
– Семнадцать? Восемнадцать? – Женщине под мостом он дал бы около двадцати.
– А вот это уже не мило. Ты просто лжешь.
Клодон, думая, что разоблачен, состроил глупую мину.
– Мне куда ближе к тридцати, чем к двадцати, притом с другой стороны.
Клодон опешил. Он искренне думал, что ей двадцать или немногим больше.
– Знаешь, в мои годы вся молодежь на одно лицо.
– Молодежь? Нет, ты все-таки милый. Семнадцать? Когда я даже и не накрашена? Но я уже далеко не девочка, хотя и польщена, что ты подумал иначе.
Они уже подходили к околице, и часовая прогулка неизвестно куда начинала тревожить Клодона.
У одной хижины, чуть ли не самой бедной в деревне, он приметил мальчишку, которого уже видел. Мальчишка, по словам Фунига, был хуже некуда. Родители его умерли, жил он с дедом и ни на какой работе не задерживался надолго. Говорили, что если он будет продолжать в том же духе, то через год получит кнута.
– Погоди немного, – сказал Клодон своей спутнице и устремился к нему. – Эй! Эй, послушай! – Он подошел и спросил, понизив голос: – Как мне в ущелье пройти?
– Чего?
– В ущелье. Не говори только, что не знаешь. В какой оно стороне?
– Зачем тебе?
– Вон та дама хочет его увидеть. Ну?
Мальчишка наморщил лоб, будто решая, говорить или нет.
– Что из тебя, клещами тащить?
– Вы не туда идете.
Клодон хлопнул себя по ляжке.
– А куда надо-то?
– На большую тропу, она прямо к нему ведет.
– Что за тропа такая?
– Большая. Вон там. На развилке сверните туда, – он показал налево. – Придете прямо к Лестнице Венн.
– А дальше?
– Там оно, ущелье, и начинается. – Парнишка смотрел на Клодона выжидательно, но тот цыкнул зубом и вернулся к Альхарид, вспомнив почему-то женщину с кувшином, которая когда-то в Колхари показала ему дорогу. Как ни ругай городскую жизнь, дорогу тебе всегда укажут без лишних вопросов.
– О чем это вы? – спросила Альхарид.
– Так, дело было к нему. – Клодону не хотелось идти дальше, пока парень смотрит, но тот все стоял и смотрел.
Что ж, она недалеко вроде, эта самая большая тропа.
– Я не подслушивала, – сказала женщина на ходу, – но он, кажется, туда показал? – И кивнула в ту сторону.
– Там поворот будет, мы до него еще не дошли. – Они поднимались в гору. – Знаешь, все эти местные чудеса… всю жизнь с ними живешь и никогда их не видишь. Веришь, нет – я в ущелье последний раз был в его возрасте. И подзабыл, как идти. Тут новую дорогу проложить собирались, для приезжих вроде тебя, да так, кажись, и не проложили. Про нее я и спрашивал.
– Ну-ну.
Он не знал, поверила она ему или нет.
Еще немного, и они вышли на широкий проселок – здесь, если пройти немного назад, Терен строил свой новый дом.
– Не пропустить бы развилку, – сказал Клодон.
– Постараемся. Хорошо, что денек погожий.
– Ага. Ты из Колхари будешь?
– Я почти всю жизнь в нем живу, но родилась не там, как и половина столичных жителей. Как будто все городки и деревни Невериона вывалили в большой котел и перемешали.
Клодон, боясь, что она начнет расспрашивать о его жизни в столице, сказал:
– Человек, который тебя привез… мне сказали, что вчера в таверне он говорил про Горжика Освободителя, и были большие споры.
– В самом деле? Пока мы ехали, я его разговорить никак не могла, хотя и пыталась. Женщины по его понятиям должны, как видно, молчать. Горжик Освободитель? Да, мой садовод, похоже, от него претерпел, что не редкость среди сельских хозяев.
 
– Разговор шел о нем и его друге варваре. Я знавал варваров в Колхари – друзья из них не слишком надежные.
– С какой же стати им с нами дружить?
Клодон промычал что-то, не поняв ее.
– Варвар, надо же! – продолжала она. – Его уж год как не стало. Будь садовод поразговорчивее, у него появились бы новости посвежее для рассказов в таверне. Сама я рано ушла спать – и заспалась допоздна.
– А тебе что про это известно?
– Варвара при нем больше нет. Они расстались.
– Вот, я ж и говорю: ненадежный это народ.
– Теперь у него в подручных одноглазый коротышка. Одни говорят, он колдун, другие – мудрый советчик.
– Ты его когда-нибудь видела?
– Которого из них?
– Их обоих.
– Когда мы играем на старом колхарском рынке, он проходит иногда через площадь…
– С Моста Утраченных Желаний?
– Да, мы ставим свои подмостки ближе к мосту. Может, и ты нас видел?
– Я там жил двадцать лет назад, моя девочка! – Он лицедеев никогда не видал, ему о них только рассказывали.
– Да, меня ты точно видеть не мог. Я начала лет в тринадцать, в семнадцать вышла замуж за человека, который мой талант в грош не ставил, в двадцать с триумфом вернулась на сцену – не спрашивай, что стало с детьми, не то я заплáчу.
– Ты про моих не спрашиваешь, я про твоих, – засмеялся Клодон, но она осталась серьезной.
– Видно, не такая уж мы милая парочка.
– Так что насчет Освободителя? – нахмурился он.
– Великий Горжик? Он театр не любит, никогда не остановится посмотреть, только мимо проходит. Мне его раз двадцать показывали, я его раз двадцать показывала другим. Он человек заметный, есть на что посмотреть – и есть что послушать, как говорят; сама я его не слышала, но мне передавали, что он желает освободить всех угнетенных в Неверионе.
– Знаю я, чего он желает.
– Ну да, так ведь он из этого секрета не делает.
– Какой уж тут секрет, если он открыто носит ошейник.
– А я вот думаю: почему он ни разу не остановился на нас посмотреть? Недосуг, видно. Мы ведь и его представляем – то как героя, то как злодея, смотря по времени. Вот она, слава. Я б на его месте захотела узнать, какой меня люди видят. Но ему не до того, он человек суровый – не человек даже, а великан. Идет себе мимо в своем железном ошейнике…
– С рубцами мятежного раба на спине?
– Нет, – нахмурилась Альхарид, – у него только на лице шрам, на том же месте, что у тебя, только больше. Тебя с ним никак не спутаешь.
На развилке Клодон свернул налево с уверенностью человека, который весь свой век тут ходил, – но тропа почему-то вела не в гору, а вниз.
– Он сам был когда-то рабом, ты же знаешь. – Клодон не знал и нашел это очень странным. – Поэтому мы верим, что он искренне желает свободы другим. Но кнутом его не наказывали; одни порицают его за это, другие хвалят. Рубцов на нем нет – уж это я бы запомнила.
– С чего тебе это помнить?
– Не скажу почему, – ее улыбка стала загадочной, – но меня завораживают мятежники, подвергшиеся за свой бунтарский нрав бичеванию. Ну, не дура ли я?
Клодон на этот раз забыл улыбнуться.
– Как это – завораживают?
– Не знаешь, как можно заворожить женщину? Я даже замужем за таким побывала: восемнадцать рубцов после трех бичеваний в трех разных городах. Я не про того подлеца, за которого в семнадцать лет выскочила, – вот бы кого отхлестать! Это было в Сарнессе, куда позже, и продлилось недолго – его забрали прямо из-под меня, мои руки еще долго пахли его пóтом. Мне бы драться, кричать, не давать его, хотя это ничему бы не помогло, а я просто стояла и смотрела, как его уводят. Вот и вся моя завороженность. Может, будь мы просто друзьями, как ты и я…