Побег из Невериона. Возвращение в Неверион
Покинув Колхари, Клодон, как мы уже говорили, имел весьма смутное понятие о времени, которое там провел. А во время загула с винелетскими женщинами почти через двадцать лет не мог вспомнить, когда ударил молодого вора пивным кувшином – до поездки с длинной в город или потом? Предшествовало это убийству или было очередной дракой? Опять-таки, он очень живо помнил как встречу с темноглазой женщиной под мостом, так и визит к бальзамировщику, но не мог припомнить, что было раньше, а что позже и которое из этих событий побудило его уйти.
Его это донимало не меньше, чем смерть молодого вора.
Мы это, к счастью, знаем – хотя относительно убийства пребываем в таком же неведении.
Это важно для понимания того, что случилось двадцать два года спустя.
12. Глаза. Руки.
– Вот она! – сказал Фуниг, не заботясь, что женщина его прекрасно видит и слышит. – Та, про которую я тебе говорил. Лицедейка, что была с мужчиной из…
Клодон ткнул его локтем в бок.
– Иди поищи сестру.
«Не может быть, чтобы и ноги тоже…» – думал он улыбаясь.
Фуниг ушел за угол. Клодон улыбался и не дышал.
Немного придя в себя, он зашвырнул яблочный огрызок в кусты, зашел в траву и стал тереть одну ногу другой, счищая помои Кратора. Эти глаза… эти руки… о безымянные боги. Но теперь он хотя бы снова начал дышать.
Может, он потому еще здесь, что ее ног не видел? Потому только и не сбежал со двора?
И тут она сказала:
– Может, подойдешь ближе?
Клодон втянул в себя воздух. И улыбнулся.
– Ну пожалуйста, – сказала она, облокотившись на подоконник. – Подойди ненадолго.
Он пошел к дому, боясь, что сейчас упадет. Сойка, осколок вечера среди дня, промелькнула между ним и окном.
Дыхание, как ни странно, не изменяло ему. Осмелится ли он, стоя рядом, заглянуть внутрь и посмотреть на ее ноги? Осмелится ли?
Высунувшись немного наружу, она потрогала его ухо… своими чудесными пальцами.
– Что это у тебя?
– Да это… мужчины в Меньятском ущелье такое носят. Знаешь, где это?
– Слышала.
– Это… – Он знал, что у этой штуки есть название, но язык не повиновался ему. В ухе у него торчал резной колышек твердого дерева с желобком посередине. Где-то между двадцатью и двадцатью пятью годами, разбойничая у подножья Меньята, он попросил приятеля и ему такой вставить. Колышки делал молчаливый искусник с тремя такими же в одном ухе, пятью в другом, с густо татуированными щеками и коленями. Чтобы вдеть такое украшение, мочку не иглой прокалывают, а шилом и три недели проталкивают колышек все дальше и дальше; месяц тебе больно и второй не сказать чтобы хорошо.
Но теперь Клодон даже не вспоминал об этом, если кто-то не любопытствовал.
– Так это не нарнисская работа? – спросила она.
Он покачал головой.
– А я думала, что ты здешний. – Ее улыбка угасла.
– Знамо дело, здешний, – пустился во все тяжкие Клодон. – Родился тут и вырос, тут, видать, и умру. – Клодон, будто впервые, потрогал растянутую мочку и кусок дерева в ней. – Когда молодой был, уходил, это да. Прожил год в большом городе.
– В Колхари? – Улыбка вернулась.
– Да, только это было давно, сама понимаешь. Потом путешествовал. Это мне в Меньяте поставили. – Он снова потрогал колышек. – Потом был в… – он отважился назвать родную деревню, – и ничего хорошего там не видал. Людишки там мелочные, в Нарнисе куда лучше. Никому не посоветую соваться туда.
– О ней я раньше не слышала. – Улыбка снова померкла. – И вряд ли там буду, если моя труппа не захочет там представлять. Я с ними встречаюсь в Йенле.
– Твое счастье, что не слышала. Йенла куда как лучше. Я и на юге бывал, в Енохе, в Адами. И на севере, в Элламоне, в Кхахеше. – Ну не диво ли, что она говорит и слушает, как любая другая женщина? – А теперь вот вернулся восвояси, где каждый камушек знаю, каждое дерево и каждую веточку…
– Погоди-ка чуток. – Она ушла внутрь, и оконная рама опустела, будто и она, и весь разговор ему только привиделись.
Он встал на цыпочки, заглянул в окно. Он уже раза три был в той таверне, но этого помещения не узнал. Ну, ничего. За пять недель он изучил Нарнис достаточно, чтобы отвечать на ее вопросы.
Старая кожа хрустнула, и женщина, откинув завесу, ступила в пыль своими узкими босыми ногами. Он уже миновал ту черту, у которой перехватывает дыхание. Она шла к нему, и пальцы ее ног вытягивались, как маленькие отдельные существа, а его сердце гремело в ушах, и левое – то, с колышком, к которому она прикоснулась – болело. Он не перестал дышать, но дух от благоговения все-таки захватило.
– Как по-твоему, сможешь ты…
Он отважился поднять глаза.
Она улыбалась.
Он улыбнулся в ответ, перевел дух, сказал:
– Все, что хочешь.
– Но, может быть, тебе надо работать…
– Чего? – выпалил он. Привычная воинственность, с которой он отвечал на все, что его раздражало или вызывало недоумение, подняла было голову – и сникла. – Скажи, чего ты хочешь, и я все сделаю.
– Спасибо, – немного удивленно сказала она. – Я, видишь ли, слышала про ваше ущелье… Говорят, там очень красиво. – Клодон тупо кивнул и вытер заслезившиеся глаза. – Мой спутник отлучился, я и подумала: дай попрошу кого-нибудь показать мне дорогу, а может быть, и проводить меня туда за пару монет.
– Я провожу, – сказал Клодон. – И денег с тебя не возьму. Как не посмотреть на такое диво.
За свое пребывание здесь Клодон частенько слыхал о знаменитом ущелье со скалами и водопадами – даже знал примерно, в какой оно стороне, но сам там не удосужился побывать. Этот заядлый путешественник достопримечательности не рвался осматривать. Зачем ходить туда, где тебе не нальют?
– Сейчас и пойдем, – сказал он. – Это недалеко.
– Ты уверен, что больше ничем не занят? – Темные круги у ее сосков были того же цвета, что и кожа вокруг глаз, поэтому ее груди тоже его восхитили. – Может, ты просто покажешь…
– Нет. Пойдем вместе. Ничем я не занят. – Не сбегать ли за Фунигом, он-то точно дорогу знает? Нет, Фуниг тоже с ними увяжется и непременно выдаст его. – Пошли. Нам сюда.
– Хорошо, идем…
Он зашагал через двор, она следом.
– Далеко это?
– Не слишком. Час, может, два…
– Вечером мне сказали, не больше часа.
– Так ведь это как идти, – ухмыльнулся он, – дамские ножки не то что наши…
– Не беспокойся, я хороший ходок. Как тебя зовут?
– Меня-то? Клодон.
– Меня Альхарид.
Имя было чужеземное, трудное, и он тут же его забыл, хотя миг назад был уверен, что будет помнить до смертного часа.
– Что за имя такое?
– Имя как имя…
– Красивое. Не повторишь ли?
– Альхарид. Многим оно трудно дается, но тем крепче запоминается – это полезно, когда на театре играешь. Повтори теперь ты.
– Аль… Нет. Еще ошибусь, и ты надо мной посмеешься. – Впрочем, он не возражал: пусть себе смеется сколько угодно. – Аллари…
– Альхарид.
– Ульрик…
– Альхарид.
– Клодон!
– Да ты нарочно, – засмеялась она.
– Нет, я правда не могу выговорить. Оно вроде бы чужеземное.
– Вовсе нет. Самое обычное в наших краях.
Клодон осмотрелся, прикидывая, куда идти дальше. Они отошли футов на пятьдесят от таверны, поднявшись немного в гору. В тени каменного амбара сидел Фуниг и ел что-то из миски. Выпросил завтрак и уминает его в одиночку! Увидев, что Клодон на него смотрит, он привстал, собираясь улепетнуть.
– Приятель мой, – объяснил Клодон. Альхарид хотела помахать парню, но он сказал: – Не надо, оставь. У него как раз есть работа.
Если Фуниг побежит следом и предложит поделиться, он скажет, что обойдется. Но Фуниг не побежал. Вот как понимают дружбу в этих мелочных деревушках.
– Аль…Альхарид?
– Да?
– Я хотел спросить про мужчину, который с тобой был.
– Он из Миногры.
– Там я никогда не бывал. Говорят, она в трех-четырех днях пути?
– Я сама там только день провела. Это кучка домишек на крутом склоне.