Развод. Не жди прощения (СИ)
— Ты его уже расторг, Герман, этого достаточно, — отвечаю прямо и спокойно. — Я смогу остаться только в одном случае. Если мы договоримся.
— О чем же? — в его глазах зажигается живой интерес.
Он и правда готов идти на уступки? Я не верю, что передо мной тот Герман, которого я знала до этого.
— Мне нужна кристальная честность, — произношу с расстановкой. — Больше никаких недоговорок. Без доверия ничего не получится.
Герман коротко кивает, смотрит в сторону, точно задумался, а потом выговаривает:
— Справедливо, — поднимает на меня прямой взгляд. — Кристальная честность. Я согласен.
— И… тот человек на вечере сказал: «сказочки для рухляди», — мой голос против воли твердеет. — Я потратила силы и время, чтобы собрать историческую справку о мебели, которую трепетно люблю. А твои друзья называют ее рухлядью, а мою работу сказочками.
Герман меняется в лице. Взгляд становится свирепым.
— Скажи мне, о ком речь, — выговаривает отрывисто. — Я с ним потолкую.
— Не надо ни с кем толковать, Герман, — отвечаю устало. — Приятно, конечно, что ты снова готов вступиться за мои интересы, но мне нужно другое. Я не хочу знать никого из твоей тусовки. Их общество мне противно. Кем бы ты меня ни называл, я не хочу больше сиять для этих людей. Это понятно?
— Принимаю это условие, принимаю все. Если есть еще, выдвигай, — Герман произносит это почти азартно. Всячески демонстрируя, что готов идти на любые уступки.
— Пока не придумала, — шутливо бурчу, опуская голову. — Как только появятся, я дам тебе знать. А со своей стороны… — собираюсь тоже пообещать больше не хитрить, но Герман не дает мне договорить.
Подается вперед и целует меня. Обнимает, прижимает к себе. В этом поцелуе есть страсть, но нет секса. Я не ощущаю возбуждения Германа, только тепло. И облегчение. Рядом с ним, в его объятиях я отчетливо чувствую себя любимой, и мне уже непонятно, как я могла обвинять его в желании подставить меня. Это нонсенс и не укладывается в голове.
Через некоторое время разрываю поцелуй и заглядываю Герману в глаза.
— А тебе самому не страшно попасть в тюрьму за отмывание денег? — спрашиваю недоверчиво. — Вдруг найдутся люди, которые захотят «проверить» твой салон?
— Если такие люди найдутся, антикварный салон будет меньшая из моих проблем, красавица, — Герман берет меня за плечи и произносит с горечью в голосе. — Ко мне обращаются такие люди, которые ни за что не позволят этому вскрыться. У Тимура, по сравнению со мной, был детский сад.
По коже бегут мурашки. Похоже, я зря наговорила гадостей. Никто и никогда не захочет докопаться до бизнеса Германа. Покровители этого не позволят. Но это же имеет и обратную сторону. Просто так выйти из такого круговорота денег и влияния тоже не получится.
— Теперь ты понимаешь, почему я не смог отказаться от договоренностей? — наконец спрашивает Герман. — Я не могу это изменить или исправить. Салон будет мыть деньги, но точно без твоего участия.
Наверное, это справедливо. Такой расклад меня устроит, но…
— Я клятвенно заверяю, что у меня больше от тебя никаких секретов, — Герман произносит торжественно. — Никаких недоговорок. Никаких тайн. Ты получишь ответы на любые вопросы.
— Как ты ушел с вечера? — почему-то именно этот вопрос приходит на ум. — Это не сорвет мероприятие?
— Поручил закончить Сане, — бросает Герман. — Нехорошо, конечно, но я лучше лишусь этого салона и поразгребаю дерьмо какое-то время, чем тебя и буду разгребать дерьмо всю оставшуюся жизнь.
На сердце теплеет. Лестно слышать, что я оказалась Герману важнее, чем салон. Он готов им пожертвовать, хотя это и выльется в неприятности. Но мне не нужны жертвы. Я не приемлю насилия. И я не хочу ему проблем.
— Возвращайся на свое мероприятие, Герман, — произношу тихо, хотя всей душой хочу, чтобы он остался сейчас со мной, — не порти к себе отношение.
— Не-а, я никуда не уеду. Точно не сегодня, — выговаривает он и хитро улыбается. — А то вдруг ты сбежишь? Что я буду делать? В Спортлото писать?
— Я не сбегу, — кладу руки ему на грудь, поднимаю взгляд, вглядываюсь в глубокие карие глаза. — Я тоже люблю тебя, Герман.
Губы Германа подрагивают в легкой улыбке, а затем он обхватывает меня руками и крепко прижимает к себе. Так крепко, что кажется, вот-вот задушит.
— Сломаешь меня, медведь! — сиплю, пытаясь выбраться из крепких объятий.
— Я счастлив, что мы все решили, — шепчет он мне на ухо и разжимает руки. — По бокалу вина? С сыром. Под приятную музыку? Пусть этот вечер станет только нашим?
Соглашаюсь. Я тоже счастлива.
Мы до ночи сидим в гостиной, выпиваем и беседуем. Передо мной предстает другой Герман. Остроумный, обходительный, легкий в общении. Я окончательно убеждаюсь, что за его суровой брутальной внешностью и жесткими повадками скрывается чувствующий и нежный мужчина. Но он привык носить броню и ревностно охранять свой внутренний мир.
Герман всерьез предлагает мне подумать насчет собственного бизнеса. Я отвечаю, что, наверное, больше склоняюсь к фарфору и нумизматике. Не хочется больше заниматься мебелью, а знаний по статуэткам, куклам и монетам мне хватит, чтобы этим успешно торговать.
На правах эпилога
К моему удивлению в тот вечер Герман не шутил и не бросал слова на ветер. Он на следующий же день поручил Саше найти помещение и отремонтировать его. Но об этом я узнала, когда его помощник привел меня в небольшой уже полностью готовый к работе магазинчик недалеко от Арбата.
Все это время Герман ночевал дома каждый день. Вообще перестал уезжать в длительные командировки, невольно создавая у меня ощущение семьи. Он ни в чем не солгал, с тех пор я не услышала в свой адрес ни единой угрозы и даже стального тона. Поразительно, насколько, оказывается, Герман умеет быть мягким и как тщательно это скрывал.
А спустя месяц, почти под Новый год, Игорь самолично вручает мне конверт с моими документами, среди которых обнаруживается и свидетельство о разводе.
Я сижу в столовой за столом, на котором разложено содержимое конверта и не могу поверить. Наконец-то эпопея с Тимуром закончилась.
— Ну как тебе подарок? — интересуется Герман, обнимая меня со спины. — Я просил Игоря под елочку принести, но он наотрез отказался. Заявил, что ты должна получить свои бумаги как можно скорее.
— Отличный подарок, Герман! — откладываю конверт на тумбочку и целую его в щеку. — Теперь я официально свободна. — И добавляю шутливым тоном: — Совсем-совсем официально. Совсем-совсем свободна.
— Нет, Виктория, — рокотливо тянет Герман. — Теперь мне ничто не помешает заполучить тебя! Полностью.
Он произносит эти слова постоянно, и я уже даже не удивляюсь. Но на душе от них каждый раз приятно. Хотя сегодня, похоже, это не только слова.
Герман обходит сбоку и поворачивает меня к себе прямо со стулом. Заглядываю в искрящиеся торжеством карие глаза. Они сейчас светлее обычного. Он в своем шелковом костюме расслабленный и домашний, но сейчас незримо отличается от себя обычного.
Достает из кармана черную бархатную коробочку и опускается на одно колено. Я уже знаю, что произойдет, и заливаюсь краской, хотя улыбку с лица убрать не могу.
— Виктория, — начинает он, открывая коробочку передо мной. В ней кольцо с бриллиантом. — Ты наконец свободна от обязательств, и я счастлив, что могу спросить: ты выйдешь за меня замуж?
Боже, как трогательно! На глаза наворачиваются слезы. Улыбаюсь и ладонями обхватываю лицо Германа. Щетина щекочет кожу. Он такой красивый и торжественный сейчас, что не могу налюбоваться.
— Я тоже счастлива, что с Тимуром все наконец кончено!— отвечаю со сбивающимся дыханием. — Конечно, я выйду за тебя, Герман!
Он вытаскивает кольцо из коробочки и надевает мне на правый безымянный палец. Садится, как влитое. И когда он успел размер выяснить?
— Готова к празднованию помолвки? — хитро спрашивает Герман, поднимается и тянет меня за собой, чтобы заключить в объятия.