Заклинатель снега

Я слушала, спрашивая глазами, к чему он мне все это рассказывает. Брингли улыбнулся и произнес:
– Думаю, тебе стоит в этом поучаствовать.
– Что?!
– Знаю-знаю, ты у нас в кружке недавно. И понимаю, что, возможно, эта идея тебя пугает, но, поверь мне, ты справишься. Выбор темы за тобой, нет ограничений, полная свобода самовыражения. Можешь нарисовать, что захочешь.
Я спокойно подождала, пока Брингли закончит говорить, а потом ровным голосом произнесла:
– Нет, спасибо.
Он часто заморгал.
– Прости, что?
– Нет, спасибо, – повторила я бесцветным голосом, – я отказываюсь.
Наотрез! Ибо как я, только что научившаяся держать в руке карандаш, могла принимать участие в таком важном событии? Стоять там, рядом со своей несчастной картиной, пока на нее и на меня будут глазеть сотни проходящих мимо людей?
Ни за что!
Брингли смотрел на меня растерянно.
– Айви, ты не можешь отказаться. Это не предложение. Ты член кружка, а наш кружок участвует в проекте.
Я оглянулась на класс. Все разворачивали ватманы, холсты, ставили поудобнее мольберты, и теперь я поняла – зачем. Брингли, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что вздохнул и склонил набок голову.
– Пойдем-ка со мной!
Я обнаружила у себя в руках пачку флаеров.
– Ребята, продолжайте. Мы скоро вернемся!
Я пребывала в некотором шоке.
Брингли таскал меня по школе, и мы развешивали листовки на всех вертикальных поверхностях: шкафчиках, досках объявлений, стеклянных дверях, даже в столовой.
Еще мы зашли в канцелярию, и не знаю, что раздражало меня больше – приклеивание флаера, мучения со скотчем или картина того, как секретарша флиртует с Брингли. Когда мы наконец вышли оттуда, на его рубашке висел синий стикер с номером телефона.
– Ах, страсть к искусству… – смущенно пробормотал он, отрывая записку.
Мы продолжили поход по школе. Я подозревала, что таким образом он пытался вовлечь меня в проект. Или хотел взять меня измором, чтобы я согласилась.
– Положи несколько туда.
Я неохотно послушалась.
– Знаешь, наша школа никогда не побеждала, – заметил он небрежно. – Ни одного раза. – Брингли пристально посмотрел на меня, прикрепляя к стене листовку. – Тебе не нравится, когда другие видят что-то принадлежащее только тебе, верно?
Я уставилась на листок на стене. И не ответила. Но правда в том, что да, мне не нравилось, когда люди смотрели на мои рисунки. Бумага, карандаши и краски были моими инструментами для самовыражения, рисование давало мне возможность много чего почувствовать.
В моих лесах, нарисованных пастелью, в пейзажах, говорящих о доме, было много личного. Показать их другим – все равно что позволить кому-то заглянуть внутрь меня через увеличительное стекло.
Зачем выставлять свой личный мир на жестокий суд окружающих?
– Неважно, что видят в твоих работах другие, важно, что́ ты хочешь им показать. Каждому есть что сказать, Айви, и я почти уверен, что и тебе тоже.
Он посмотрел на меня, и на этот раз я встретилась с ним взглядом.
– Расскажи своей работой о чем-то важном для тебя. О том, что заставляет твое сердце трепетать. Что для тебя самое прекрасное в мире. Вырази на бумаге то, что тебя вдохновляет, пусть все это увидят. Покажи зрителю, сколько красоты ты находишь там, где другие ничего не видят.
Послышался скрип, приоткрылась дверь кабинета, и в щели показалась голова незнакомого мне преподавателя.
– Брингли, – сказал он недовольным тоном, – могу ли я спросить, что вы делаете?
– О, Патрик, – улыбнулся Брингли, шутливо размахивая скотчем, – прошу прощения, мы расклеиваем выставочную рекламу. Будем вести себя тише.
– Вы мешаете моему классу, – сообщил нам учитель.
В дверном проеме за его спиной частично был виден кабинет. На каждой парте стоял включенный компьютер, ученики сидели за ним по двое. Кто-то в эту минуту болтал с соседом, кто-то, воспользовавшись ситуацией, смотрел сайты, вряд ли относящиеся к теме урока.
Мой взгляд упал в центр класса. Мейсон болтал с ребятами, сидевшими сзади, и улыбался. Трэвис рядом с ним с заговорщическим видом уткнулся в компьютер. Я впервые видела Мейсона во время урока. Непонятно почему, но мне казалось, что я подсматриваю за ним. Он казался таким… живым, непосредственным. Наверное, сейчас, в окружении одноклассников, он был самим собой. М-да, порой мне трудно обрисовать контуры его неоднозначной личности.
  
Мейсон рассмеялся, грудь заходила ходуном, и я засмотрелась на него, забыв про учителей. Он обладал особой харизмой, какой ни у кого не было. У него была способность очаровать любого, кто оказывался рядом с ним, заворожить взглядом, улыбкой, даже движением руки или походкой.
Мейсон, кажется, не осознавал силу своего обаяния. Излучая яркий свет, он не подозревал, что был словно солнце, а все остальное вращалось вокруг него и горело в сиянии его света…
Какой-то парень за соседней партой сказал, указывая на меня пальцем:
– Эй, Мейсон, это не твоя сестра там стоит?
Я отвернулась, прежде чем он оглянулся.
– Я веду урок и был бы признателен за тишину в коридоре, – говорил Фицджеральд, учитель информатики.
– Ваше требование абсолютно справедливо, – согласился Брингли, а затем добродушно кивнул на меня. – Это все она. Я попросил, чтобы она не шумела, но я для нее не авторитет.
Я бросила на Брингли недоуменный взгляд. Он покачал головой, как будто я была щенком, который только что помочился на ковер.
– Не думаю, чтобы я когда-нибудь видел ее здесь, – процедил сквозь зубы Фицджеральд, глядя на меня.
– Она новенькая, пришла к нам несколько недель назад.
Мне захотелось вернуться туда, откуда я пришла, прямо сейчас.
Я взглянула на класс. Мейсон, чуть склонив голову, теперь смотрел на меня. И он был не единственный, некоторые перешептывались, Трэвис извернулся, чтобы лучше меня видеть.
– Что ж, тогда давай вернемся к работе. – Брингли положил руку мне на плечо. – Извините, что помешали. Пойдем дальше, Нолтон!
И тут я ощутила, как воздух вокруг нас словно бы завибрировал.
Фицджеральд нахмурился и посмотрел на меня сверху вниз.
– Нолтон?.. – пробормотал он.
Возникло странное ощущение, будто мне в грудь вбили железный штырь. Тело напряглось.
– Да, Айви Нолтон, – услышала я бодрый ответ Брингли, как будто он с гордостью представлял свою дочь.
Но Фицджеральд не улыбнулся, а продолжал смотреть на меня так, будто глазами разбирал меня на части.
Его пытливый взгляд был мне неприятен – захотелось поскорее уйти, скрыться, исчезнуть.
Я снова посмотрела на класс. Мейсон смотрел на нас так внимательно, что ощущение холода у меня в груди только усилилось.
– Откуда, она сказала, к нам приехала? – услышала я вопрос Фицджеральда и посмотрела на него.
Мысленно я тут же встала в оборону, опустила забрало, что наверняка отразилось на моем лице, ставшем каменным и непроницаемым. И из этой своей крепости я глухо ответила:
– Я этого не говорила.
Брингли, казалось, удивился моей реакции. Он нервно поморгал и, слегка сбитый с толку, посмотрел сначала на меня, потом на коллегу.
– Ладно, Патрик, не будем отвлекать тебя от важного урока, мы и так уже отняли много времени.
Фицджеральд наконец отвернулся от меня и нахмурился.
– Да… действительно, – задумчиво сказал он. – Урок… конечно.
– Тогда всего доброго! Пойдем, Айви.
Я охотно последовала за Брингли.
Пока я удалялась по коридору и дверь в компьютерный класс закрывалась, я чувствовала у себя на спине жгучий взгляд. И он принадлежал не Фицджеральду.
Когда через несколько минут урок рисования закончился, я все еще поеживалась. Имя Роберта Нолтона пребывало в забвении уже семнадцать лет, с тех пор как он уехал из страны. Семнадцать лет совершенно новой жизни, время, за которое мир сто раз успел забыть о нем. Однако достаточно было вскользь произнести фамилию отца, чтобы Фицджеральд сразу вспомнил о нем. Как это так?