Доминика из Долины оборотней (СИ)

Краем сознания я слышала удивлённые возгласы тех, кто собрался на поляне, их явно стало больше, но я не смотрела ни на них, ни на отца. Всё моё внимание было сосредоточено на Фрэнке, всё ещё лежащем возле дерева, в которое он врезался. Его лицо распухло, было залито кровью и покрыто ссадинами, живыми на нём казались лишь глаза, которые не отрываясь смотрели на меня сквозь распухшие веки. И, как мне показалось, смотрели они удивлённо, даже ошеломлённо.
Хотя, возможно, я ошибалась, поскольку сама видела всё хуже. Веки отяжелели, и мне с трудом удавалось держать глаза открытыми. Голова кружилась всё сильнее, я чувствовала сильный жар – чего со мной прежде никогда не случалось. Не важно, главное сейчас – добраться до Фрэнка. Это была единственная связная мысль, пробивающаяся сквозь шум у меня в голове.
Мне удалось. Я доползла до него. Последние дюймы я действительно ползла на животе, подтягиваясь на руках, не обращая внимания на боль в плече, поскольку ноги меня уже не слушались. Уронив голову Фрэнку на живот, я попыталась позвать его по имени, но из сдавленного горла вырвался лишь какой-то странный хрип. Тогда я протянула к нему руку, хотела просто прикоснуться, не к лицу, нет, но хотя бы к голове, погладить по волосам. Мне был просто необходим сейчас тактильный контакт.
Но то, что я увидела, заставило меня замереть, не веря своим глазам. Потому что вместо моей руки к голове Фрэнка тянулась огромная кошачья лапа со светло-золотистой шерстью.
Это было уже слишком. Последние секунды я держалась лишь на силе воли, изо всех оставшихся сил борясь со слабостью, головокружением и темнотой. Но после увиденного, сил сопротивляться темноте уже не осталось. Я уткнулась лицом, а точнее – мордой, в грудь Фрэнка и первый раз в жизни потеряла сознание.
  
Глава 18
 
Жар и дар
 
1 ноября 2020 года, воскресенье, день седьмой
Жарко! Это было первой сформировавшейся у меня мыслью, когда моё сознание выцарапалось, наконец, из темноты и пустоты. И я тут же пожалела об этом, поскольку тут было жарко и громко. И больно. Болело всё – голова, кости, кожа, зубы, казалось, даже волосы на голове ныли. Боль была тупая и вполне терпимая, ничего общего не имеющая с той, что я испытала после ожога, но она была всеобъемлющей и изматывающей.
Жара была сильнее. Мне приходилось бывать возле открытого огня, и я знала, какой от него идёт жар, но всегда можно было отойти, если станет совсем неприятно. Сейчас у меня было чувство, что я – викинг, подготовленный к погребению на своей ладье. Ладью уже подожгли, огонь вокруг меня, он ещё не добрался до кожи, не обжигает, но так и пышет жаром. Во рту была пустыня, меня мучила сильнейшая жажда. В довершение ко всему, в голове, и так болевшей, стоял несмолкающий гул десятков голосов. Одни сливались между собой, другие звучали более отчётливо, и я могла разобрать отдельные слова и даже фразы.
– Если она не очнётся в течение ближайших шести часов, могут начаться проблемы из-за обезвоживания.
Этот голос я знала. Мозг начал понемногу шевелиться, и через пару секунд выдал мне ответ – дядя Джеффри. Ещё какое-то время я пыталась осмыслить его слова, когда другой голос расстроенно воскликнул:
– Но должен же быть хоть какой-то способ её напоить?!
Фрэнк. Этот голос я узна́ю всегда. Я попыталась позвать его, но не смогла пошевелить губами, которые, как мне казалось, высохли и покрылись коркой с трещинами, как земля в пустыне. Пить! Я так хочу пить.
Словно в ответ на мои мысли к губам прижалась влажная ткань. Но не успела я порадоваться, как она переместилась на щёки, лоб... Мне протирали лицо, и это было приятно, но я хотела пить!
– Как? Ты же сам видел – она перекусила три зонда, и та же участь едва не постигла мои пальцы! Зонд через нос тоже не проходит – её организм сопротивляется инородному вторжению. Физраствор внутривенно тоже не получается ввести – он просто не проходит в вену, словно там какая-то преграда. Словно её организм не принимает ничего извне, защищается. Я испробовал всё, что мог!
 
– Должен быть ещё какой-нибудь способ, – это уже голос отца. Моё сознание, словно заржавевший подшипник, ворочалось всё быстрее, пока ещё со скрипом, но окружающее я осознавала всё яснее. – Может, просто налить воды ей в рот?
Да! Да, налейте воду мне в рот, ну, пожалуйста!
– Нет, – возразил дядя Джеффри, и я едва не застонала от разочарования. Точнее – я попыталась застонать, но у меня не получилось. – Пока она без сознания, то просто захлебнётся. Может быть, попробовать клизму?..
Я была согласна уже и на клизму, когда ткань снова скользнула по моим губам. Пытаясь ухватить хоть немного влаги, я сумела чуть пошевелить губами, и ткань замерла, а потом вновь скользнула по ним, прижавшись чуть сильнее, так, что несколько капель проскользнули в мой пересохший рот. Горло судорожно дёрнулось, хотя до него ничего не дошло.
– Вы видели? – радостный крик Фрэнка. – Вы это видели?
– Что? – Сразу несколько голосов.
– Смотри́те! – Ещё несколько капель упали мне в рот. – Она глотает! Она очнулась! Солнышко, если ты меня слышишь, дай знак.
Знак? Как? Я попыталась что-то сказать, но горло отказывалось издавать хотя бы звук. Губы тоже отказывались шевелиться. Веки, по моим ощущениям, были распухшими и слипшимися. А всё тело было словно налито свинцом. Я честно попыталась пошевелить хоть чем-нибудь и, видимо, мне это удалось.
– Вы видели? У неё ресницы дрогнули! Я уверен, она нас слышит. Солнышко, ты сможешь попить?
Смогу! Конечно, смогу! Именно это я пыталась крикнуть, но издала лишь какой-то даже не стон, а едва слышный скрип. Но и этого, видимо, Фрэнку было достаточно, потому что между моих губ втиснулась металлическая трубочка, из которой в мой рот полилась божественно-прохладная вода. Я стала жадно глотать спасительную влагу, пока не раздались характерные хлюпающие звуки, с которыми из стакана через соломинку высасываются последние капли. Трубочка исчезла. Всё? Это всё? Но мне мало! Освежившемуся рту хватило сил едва слышно выдохнуть:
– Ещё...
– Конечно, ещё, конечно, ещё, пей, Солнышко, сколько хочешь, – раздалось надо мной счастливое воркование, а трубочка вновь коснулась моих губ.
– Не увлекайтесь особо, – снова голос дяди Джеффри. – Если выпить слишком много и слишком быстро, Ники может вытошнить.
– А мы легонечко, по чуть-чуть, правда, Солнышко? И нас не вытошнит.
Я не хотела терять и капли драгоценной влаги, поэтому послушно сбавила темп, и старалась подольше задерживать воду во рту, прежде чем сглотнуть. Прохладная ткань вновь заскользила по моему лицу, принося краткое облегчение, но всё остальное тело продолжало плавиться от жара. И ещё этот шум. Зачем вся эта толпа собралась здесь, да ещё и несколько телевизоров включили в придачу – я ясно различала голос диктора новостей, какие-то взрывы, песенку Ариэль из «Русалочки»... Неужели другого места не нашлось, кроме как... А где я, собственно, нахожусь? Судя по ощущениям – я лежу, точнее – полулежу, на чём-то мягком, а судя по тому, что я слышу – нахожусь я в каком-то спортзале, куда набилась вся моя родня со своими телевизорами, пылесосами, миксерами и всем, что вообще способно шуметь. Зачем? Пусть уйдут!
Я допила второй стакан, уже не так жадно, и после исчезновения трубочки у меня во рту появилась какая-то тонкая палочка.
– Ники, не сжимай зубы, да и губы тоже, это термометр, – послышался голос дяди Джеффри.
Ладно, мне не трудно. Мои губы уже достаточно размякли и смогли осторожно обхватить хрупкую трубочку.
– Синклер? – послышался мамин голос. – Почему я здесь?
– Всё в порядке, Элоиз, ты уснула, и я перенёс тебя в соседнюю палату.
Палату? Значит, я в клинике дяди Джеффри? Но как сюда поместилась вся эта толпа? Или они просто стоят под открытыми окнами? Но зачем?
– Что с моей девочкой? Я хочу её видеть!
– Всё хорошо, Ники очнулась и уже попила, всё хорошо. Не плачь, Элоиз, всё теперь будет хорошо.