Фактор Николь

– Ладно, – согласился Никита Сергеевич. – А еще вопросы есть?
Вопросы были. Обычные. Людям, читающим газеты, было интересно знать, как сочетаются потенция врача и ежедневный взгляд в разнокалиберные влагалища. Еще людям было интересно знать, могут ли у двух белых родителей родиться черные (желтые, красные) дети. Встречал ли он в своей практике сиамских близнецов? Не отлучили ли их клинику от церкви за аборты? Рождаются ли дети индиго фиолетовыми и как их можно от этого отмыть?
– Спасибо, – сказала журналистка и достала из сумки пудру.
– Ага, – кивнул Никита Сергеевич. – Скажите там, пусть кто по очереди следующий заходит.
Никита Сергеевич попросил дверь не сердиться и закрыться тихо. Он сказал двери так: «Понимаешь, люба моя, у них – такая работа… если ты ее сейчас прибьешь, будет только хуже. На ее место придут миллионы. А вопросы будут те же…»
Дверь сказала: «Ты очень нудный, Никита. Ты такой нудный и правильный, что я иногда сохну. В результате из меня потом дует…»
Она еще пожала плечами, эта нахальная дверь. Но закрылась и снова открылась тихо.
– В общем, это я, – сказала журналистка. – Не «снова я», а просто я… В смысле, она…
– Я понял, – тихо ответил Никита Сергеевич и закрыл лицо руками. Это было самое удобное. Упор локтями в стол, спина сгорбленная, упавшая, бицепсы – в напряжении, пальцы – в волосах, подбородок – в запястьях. У Никиты Сергеевича были большие красивые руки. В них можно было прятаться, носить младенцев и укрываться от невзгод.
– Я действительно хотела, чтобы он был старше…
– Да. Я понял…
– Я пришла сказать, что люблю вашего сына. Я прошу его руки. Согласна на ногу, пупок, ягодицы и глаза. А что бы вы сделали на моем месте? – почти не отрывая слова друг от друга, проговорила она.
– Повесился…
– Но вы же не повесились, – укоризненно и капризно прошептала она.
Никита Сергеевич молчал. Тот факт, что он не повесился, был совершенно очевиден. И сейчас он немного об этом жалел. Ведь вываленный язык, обмоченные штаны, выраженная странгуляционная борозда наверняка бы ее отпугнули. Она бы заверещала противным женским (интересно, можно ли верещать мужским?) голосом, засуетилась, пудра бы снова обвалилась с носа, она могла бы позвать на помощь и упасть в обморок. В любом случае, повешение – это хороший способ не длить ненужные разговоры.
– Я не знаю, что еще сказать, – призналась она.
– Я тоже. – Никита Сергеевич вздохнул и посмотрел на нее сквозь пальцы.
Считалось, что он на всех женщин смотрит именно так. Но это было заблуждение. Никита Сергеевич вообще не знал, как это. Как это – смотреть на женщин.
Что нужно вычленить сначала – ноги? Ее ноги были в джинсах. А Наташины – вспоминались сразу голыми, с разбитыми коленками и засохшими корками расчесов. Наташу с самого детства сильно кусали комары. А Никиту – практически никогда. Но он хотел бы… Чтобы чуть-чуть поплевать на укус, сморщить нос, подождать, пока вздуется небольшая дуля… Ноги Наташи всегда представляли для Никиты Сергеевича большой естествоиспытательский интерес.
А ноги этой женщины – нет. Но их нужно было рассмотреть. Или нет? Или лучше руки? Тонкие запястья, сухая кожа, черный лак (это что, модно?), длинные, тревожные пальцы. Она могла бы играть на музыкальных инструментах.
Хотя… У Наташи были короткие пальцы, но она все равно играла. И грызла ногти, которые могли бы удлинить, усилить визуальный эффект от ее маленькой пухлой руки.
Руки как руки. Что еще?
Глаза? Никита Сергеевич не знал, что нужно искать в женских глазах. Определить приход ребенка по глазам – это да. Это – сразу. За месяц до ультразвука. Но ребенка в глазах у этой женщины не было. Слава богу? Или нет? Был бы ребенок, пришлось бы все это принять без разговоров и подстраивать под однозначно принятое свою жизнь. Никита Сергеевич любил такой сценарий. Потому что хорошо знал. Только его и знал, если разобраться…
В глазах этой женщины был огонь. Неяркий, наверное не теплый. Деформированный, похожий на огонь в светофоре в яркий летний день. Такой себе свет, встроенный в будни.
 
Редкость? Никита Сергеевич не знал ответа на этот вопрос.
А кончик носа у нее снова стал синим.
Выдающийся цвет, выдающийся нос. Кажется, большая попа. Подбородок. Или даже два. Один – острый, другой – округлый и мягкий. Волосы цвета божьих коровок. Виноватая улыбка.
Очень странный феномен. Все женщины, которые оказывались рядом с Никитой Сергеевичем, улыбались именно так. Виновато. Иногда зрели вопросы: что именно они у него украли? Когда? И не проще ли вернуть, чтобы не улыбаться так беспокойно и неискренне?
– Я ношу с собой гвозди, – сказала она.
Николь. Фу… Никита Сергеевич никак не мог уговорить себя называть эту женщину по имени. Суббота – день анонимного приема. И вообще… Николь – это фу. Это как выращивание крокодилов в городских прудах.
– Вы их едите? – спросил Никита Сергеевич. Вопрос был глупый, но Потапов-младший плохо разбирался в применении гвоздей.
– Нет. Я прибиваю ими кепку. Или шляпку. Чтобы крышу не сорвало, – улыбнулась она.
Шляпки-кепки на голове у этой женщины не было. Гвозди оказались бракованными.
– Да, – сказала она. – Помогает мало.
– Жаль, – вздохнул Никита Сергеевич. Ему действительно было жаль. С кепкой можно было войти в контакт. Поговорить по душам. Спокойно, без нерва, без надрыва.
Кепке можно было бы сказать, что так, мол, и так, я не знаю, что делать. И что не делать, я не знаю тоже.
Кепка сто пудов поняла бы и согласилась. И проворчала бы: «Да ладно тебе, Никитос, если бы ко мне вот так пришла рукавичка и сказала: «Женюсь на вашей подкладке!», я бы тоже полиняла и вывернулась наизнанку».
– У меня есть железная дорога, – сказала эта женщина.
– В акциях?
– Почему в акциях? В сумке! Это очень хорошая игра: сначала долго-долго складываешь, а потом только смотришь, как оно там все красиво ездит. На нее можно даже медитировать. Нам в детстве таких не покупали… А?
– Прямо здесь надо играть? – вздохнул Никита Сергеевич. Покорно вздохнул. Он был совсем не против железной дороги. Еще бы солдатиков, модель самолета, луноход на батарейках и кораблик, плавающий по ванне.
– Сидорская рожает! С поликистозом! Тридцать семь недель. Муж – идиот и уже плачет. Раскрытие на три пальца! Воды отошли! Суббота же, Никита Сергеевич, вы же обещали с ними договориться…
В дверях метушилась старшая медицинская сестра первого родильного отделения. Она вообще любила бегать. Бегать по этажам, а не звонить по телефону.
– Я при чем? – строго спросил Никита Сергеевич. Он хотел играть в железную дорогу.
– Так наши там немножко празднуют день рождения. И муж Сидорской очень плачет. И вы же сами обещали с ними договориться насчет субботы. Чтобы они потерпели!
– А я договорился! С мальчиками! А с девочками я договариваться не умею! Идемте.
Через два часа, когда девочка Сидорская строгими воплями отчитывала отца за попытку к бегству, Никита Сергеевич вернулся в кабинет.
На столе стояла собранная железная дорога. Невменяемый паровозик мирно проезжал через лесок, тормозил на пригорке, пыхтел на резком повороте, возвращался на станцию и, победно дудя (какой ужас это самое «дудя»), не останавливаясь, снова проезжал через лесок.
*
У меня все хорошо. У меня все очень и очень хорошо. Просто прекрасно.
Узнаете зачин?
Для интеллигентных слез в одиночестве он не годится. Такому зачину нужен свидетель. Лучше – мальчик. Если сильно повезет, то мужчина.
Мне не везет. Поэтому есть только зачин.
Я не плачу.
Я раздражаюсь, но не удивляюсь. Я тревожусь, но не боюсь. Я ругаюсь, но не сержусь. Я хочу, чтобы Николь уже уехала, потому что я от нее устала.
Три дня в неделю у меня живет Гриша. Он пользуется моим телефоном, компьютером, чайными ложками, холодильником, ушами, стиральной машиной, постельным бельем. Он занимает место на диване, организовывает очередь в туалет… и еще капли (именно капли в туалете, а не прибитые гвозди и отремонтированные краны – главный признак того, что в доме есть мужчина).