Фактор Николь

– «Победить» – это уехать? – спросила я.
– А я думала, что ты не позволишь мне снимать жилье, – вздохнула она. – Жадина ты, Олька, говядина.
Я обиделась и поехала на защиту. Диссертации, а не отечества.
Все защиты у нас по пятницам. И самолеты из Мюнхена – тоже по пятницам. Николь увязалась за мной. Я стояла на троллейбусной остановке (назло! Специально! Я сказала, что у нас после защиты – бухают, а пьяная я за руль не сажусь! И если ей так сильно надо, то милости просим – аттракцион небывалого зажиманса).
Она прыгнула в троллейбус и стала громко шептать мне на ухо:
– Что-то меня еще никто не лапает! Сколько можно ждать?!
– Ждать можно всю жизнь, – сказала контролерша.
И я с ней была совершенно согласна. Если ездить исключительно в пустых троллейбусах, то ждать можно действительно всю жизнь.
– Так, может, вы меня и облапаете? – нежно спросила Николь. Здесь, на родине, – Николь Николаевна. Тетка в пуховике.
– Я? – обиделась контролерша. Тоже какая-нибудь Михайловна. И в пуховике ничуть не хуже, чем у Николь.
– Если хотите, то можете вместе…
– Ты что – дура? – Лицо контролерши просветлело. На щеках заиграли ямочки, во рту блеснула коронка. Наверное, золотая. Сделанная на заказ из обручального кольца.
– Ну да, – улыбнулась Николь мягко. – Это все знают…
«Шух», – сказал троллейбус.
И уехал. Они уехали, а я просочилась в дверную щель. И сбежала. То есть осталась. В общем, победила. Я так всегда побеждаю. Потом, конечно, раскаиваюсь, прошу прощения, иногда даже бываю прощенной.
«Чего ты действительно хочешь, Оля?»
«Оладиков…»
У меня очень просто с желаниями. И крайне затруднительно с мечтами.
И я не пошла на защиту, потому что она рассчитана на здорового человека, который легко переносит (и любит!) Петросяна (надо ли подавать Петросяна со звездочкой-пояснением? Или через сто лет он все равно будет существовать?). Защита рассчитана на здорового человека, который хочет бросать бумажки в урну, есть бутерброды с колбасой, ждать банкета и рассуждать об ужасах «этого поколения».
А я – больна. Я больна Николью (опасная разновидность шизофрении, выражается в осознании вариативности жизни. И не надо спрашивать, где я набралась таких слов. Ясно же было сказано: шла на защиту!).
Я, ура, больна. Но это не всем видно. Если Николь не вернется под утро, то уже в десять часов вечера я на всякий случай буду звонить в морг. Меня там знают. К счастью, пока не в лицо и под псевдонимом. Еще я буду звонить в справочную аэропорта. В службу безопасности. Роме, Грише и Мише. Я буду звонить Кузе и Кузиным друзьям. И все мы вместе выйдем ночью с фонарями, чтобы найти человека. Того самого, которого Диоген не смог найти днем с огнем.
Дурак был Диоген.
А пока я буду тереть яблочки и колотить тесто на оладьи. В смысле, итить, колотить, подпрыгивать.
Через оладьи я восхожу к матюкам. А хотелось бы восходить через что-то другое, более чувственное, что ли…
*
Как объяснить детям, что суббота – не рабочий день? И воскресенье, кстати, тоже… выходной.
Кричать в утробу? Стучать по пузу морзянкой? Показывать пупку документальный фильм об устройстве человеческого календаря?
«Дорогой плод! Мы, работники клиники, были бы очень признательны, если бы ты учел наши пожелания и отложил схватки до понедельника. Поверь, дорогой плод, в выходные дни у нас практически ничего не происходит. С утра все стараются поспать подольше. Некоторым удается додержать себя в постели до восьми и даже до полдевятого. Потом все стараются поваляться. И валяются – минут пятнадцать… Потом завтрак, закупка продуктов и снова заслуженный отдых. Многие спят, некоторые ездят на охоту, кто по магазинам, кто с ружьем. Есть еще дача и, конечно, «карусели». Но кто тебя, дорогой плод, туда пустит? И зачем тебе экстрим, если ты и так всю свою жизнь висишь, извини, вниз головой, размахиваешь руками, сучишь ногами и подпрыгиваешь? И все это – в теплой воде и полной темноте… Поверь, это круче, чем карусели…
 
И потом, ты должен знать, что все неприятности, в том числе и «новая жизнь», должны начинаться с понедельника. Ты спешишь взвеситься? Измерить окружность головы и рост? Ты хочешь получить оценку по шкале Апгар и выяснить, что кто-то получил больше? Повремени, дружище! И в понедельник (а также во вторник, среду, четверг и пятницу) ты получишь более высокий бал. Хотя «терпение» не входит в шкалу Апгар, поверь мне, оно ценится! Ценится более, чем ты можешь подумать…»
«Плод» или «ребенок»?
Потапов-старший считал, что термин «плод» обесценивает потерю. Если вдруг что…
Никита Сергеевич не был в этом уверен. И даже был категорически против. Но в интересах рожениц молчал и соглашался.
«Дорогой плод! Потерпи, а? Два дня в твоем положении ничего не решают. Это потом, когда ты выйдешь, счет пойдет на минуты… А пока время принадлежит тебе. А не ты – ему… Мы обращаемся к тебе всей нашей клиникой. Отцы тоже присоединяются. Напиться им в субботу и друзей собрать, конечно, проще. Но и контроль со стороны твоей матушки в субботу-то будет жестче. Дорогой плод, во имя отца, а?..»
По субботам Никита Сергеевич много лет вел анонимный прием женщин. То есть женщины приходили вполне реальные, настоящие, крупные и мелкие. Но – без имен. И без фамилий. Никита Сергеевич шифровал их латинскими буквами, датой и возрастом. В его деле, в их общем деле, можно было быть безымянной, но нельзя было без даты рождения и первой менструации.
…Раньше он называл их «немолодыми». Если совсем честно, он называл и считал их старыми. Годными для засолки огурцов, для командования ЖЭКами и учащимися младших классов, для проезда в общественном транспорте, для болезней уха-горла-носа, позвоночника и желудка. Годными для всего, кроме зачатия.
Все-таки зачатие – эстетический процесс. А на прием приходили седые волосы, варикозно расширенные вены, ожирения разной степени, не говоря уже о дистониях, гипертониях, пиелонефритах и гипотиреозах.
Бр-р-р… Никита Сергеевич глядел на них и понимал детей, которые не хотели идти в семью к почечно-каменной болезни. Потому что болезнь бы все равно взяла свое, оказалась бы на первом месте. Потому что, когда болит, не до детей…
«Дурак! – сказал ему Потапов-старший. – Ты не знаешь женщин!»
«Их никто не знает», – сказал Никита Сергеевич. Раз и навсегда сказал.
– А вы слышали стишок «Коль родился в воскресенье, будешь просто загляденье. День рождения среда – значит, ждет тебя беда»? – спросила больная (а кто сейчас здоровый?) журналистка.
Бессовестная, между прочим. Это нехорошо – записываться на прием с бесплодием, а приходить с диктофоном.
– Ага. То есть нет… Я родился в среду.
– И как? Беда? – Она почесала нос. С кончика немного обсыпалась пудра. Все лицо ее было кремовым, а кончик носа – чуть-чуть синюшным.
Никита Сергеевич пожал плечами. Вроде не беда… А если и беда, то не ему. Беда – Наташке, мужество – маме, все остальное – детям. Чужим.
– А если бы у вас был жених семнадцати лет, что бы вы с ним делали? – Почти два месяца Никита Сергеевич нагло пользовался служебным положением: лез в душу. Нет, он и раньше лез в душу. Но в тех, ранишних, предыдущих походах у него не было ничего личного. Попытка достать ребенка из души пациентки входила в методику. Это вообще-то был бренд клиники. Хотя Потапов-старший, как убежденный материалист, этой методики не признавал.
– Я не знаю. Любила бы его, наверное… Если жених. А не любовник… – сказала она и снова почесала нос, потом ухо, потом щеку.
– А в чем разница? – забеспокоился Никита Сергеевич. Забеспокоился – а вдруг чесотка? Все-таки он был врач, а не плейбой. Хотя Ирина Константиновна считала иначе.
– Я не хочу семнадцатилетнего, а хочу, чтобы он был старше. Мне будет грустно умирать, зная, что я оставляю его надолго, – сказала журналистка и замерла, глядя на портрет Льва Толстого. Он висел за спиной Никиты Сергеевича назло и вместо. Назло Третьему съезду гинекологов. И вместо портрета Президента. Никита Сергеевич считал, что у Льва Николаевича по части рождения детей получилось лучше, чем у Президента. И значит, с него можно было брать пример… – Я не хочу такого маленького, – извиняющимся тоном сказала журналистка.