Обсерватор (СИ)

— Мы нарушаем порядок, или наши клиенты? Вредим? И, кстати, большая часть клиентов — члены общины. Отбросы, говорите? — ощерился я в ответ.
— В общине разные люди есть. Отбросы тоже встречаются, — невозмутимо заметил комиссар.
— Дерьмо случается. Но ведь и не все, живущие вне общины — отбросы. Верно? Так… как вам моё предложение? — не стал я углубляться в философский диспут. — Я, кстати, к вам пришёл из вежливости и благожелательности.
— А заключается она в твоей наглой роже?
— Не-а. Просто это своё предложение я мог бы сначала озвучить вашим дружинникам лично. И, насколько я знаю…
— Ну ты и пройдо-о-оха… — протянул он.
— Разумно относящийся к общению…
— Двадцать, говоришь?
— Двадцать, — кивнул я. — Больше — не дадим, и так в минус выйдем, — изобразил сиротинушку я. И судя по поведению собеседника — вполне успешно. Ну а загружать комиссара ничего не значащими деталями, насчёт того, что этот минус — относительно прибыли с прочих клиентов, а не вообще — я не стал. Сразу видно — занятой человек, зачем ему лишняя информация? У него своих проблем хватает. Вот пусть ими и занимается, а мы уж как-нибудь сами.
В результате — договорились, хотя оказалось это не так просто, как я думал, заруливая в кабинет комиссара. Его дружинники, как выяснилось, тоже «работали на демократическом приводе». То есть такой вопрос, а не желают ли они напрячься за скидку — решался именно с ними и коллективно. Удивительно, но факт — не отказались. Как не отказался и Олег. Сначала морщился, когда я начал разговор, но вникнув в договор, пожал плечами и согласно кивнул.
— От драк и компенсаций убытков больше, чем от этой скидки. Ну а если начинаются беспорядки в районе — нам так и так отбиваться придётся. Вряд ли погромщики, для бара «У Бисмарка», — не без гордости произнёс он название, — сделают исключение.
— А толпой это делать задорнее и веселее.
— Ну да, — не стал спорить здоровяк.
В результате, к нам и дружинники после службы зачастили. Что, надо заметить, практически сразу сказалось на поведении других гостей. Особенно, после того, как отдыхавшие после смены, дружинники вполне эффективно и без особых жертв «погасили» аж две драки за неделю. И, что самое ценное, нам за это не пришлось платить — дебоширы оплачивали не только повреждения кабаку, так ещё и синяки свои с переломами латали полностью за свой счёт.
Не знаю, как обосновывал перед советом района свою позицию комиссар, но как-то обосновал, и никаких пересмотров-отмен договорённостей не было.
Кроме того, был и забавный момент, узнав о котором, я чудом не заржал в голос прямо на рабочем месте, а потом долго отсмеивался в подсобке. А дело вот в чём: местная гопота и так на нас не лезла, при этом — была «в общем» в курсе дел района. И вполне себе клиент, полугриджо, на голубом… то есть, прошу прощения, на золотом глазу как-то выдал мне слухи, забродившие среди местной гопоты. Про мой поход к комиссару узнали, как и про то, что мы с Олегом не в общине. И в гопнических головах нарисовалось совершенно чумовое объяснение этим событиям, дескать, вольный бродяга решил осесть. Возраст или раны от бесконечных профосов, порванных голыми руками. Но бродяга настолько волен и чакноррисовски крут, что, заявившись к дружине, он… заставил их горбатится на него, не платя ни гроша! Чтоб самому не напрягаться, ага… «Крёстный атэц» Тони, куда деваться.
Ну и потихоньку приближалось время окончания «испытательного срока». И я, и Олег в целом были довольны: прибыли выходили пристойными настолько, что уже можно было подумать о расширении заведения. О найме барменов нам с Олегом в помощь, повара на радость желудкам гостей и, возможно, гого-девочек… для блезиру! Как-то, кстати, не получалось у меня называть их «гоу-гоу». Потому что слово — французское, да и по смыслу — гого правильно. А гоу-гоу должны не девочки, да и не клиенты, приносящие прибыль — так меня ещё в бытность барменом во времена оны просветил наш арт-директор, в прошлом довольно известный историк культуры вообще и театра в частности.
  
Да и с подругами у меня как-то незаметно, потихонечку налаживалось. Влюблённости особой не было, по крайней мере, у меня — точно. Но скучно с ними не было точно, да и если от моего общества Хелен и Сара испытывали невыносимые муки, то ОЧЕНЬ хорошо это скрывали. Так что и не догадаешься совсем.
В общем, с такой жизнью, чего ж не жить-то? И если раньше, в начале эпопеи с вхождением в долю «У Бисмарка», я рассматривал возвращение на Обсерватор (если вернётся, если не срастётся с Олегом, много «если») как возможный вариант для заработка, то сейчас мне это уже нафиг было не нужно.
Вот только противный трезвон матросских часов, давно запрятанных в недра тумбочки, на мои намерения плевал. И трезвонил, подлый, разбудив и меня, и подруг, когда до полудня оставалось ещё часа три, не меньше. А это, с нашим-то графиком работы, натурально затемно!
— Тони, это… — спросонья хлопала глазами Хелен.
— Это… разберусь. И с собой заберу, спите, — сообщил я, выбираясь из переплетения рук и ног, обвивших меня, словно лианы.
Спустившись в закрытый по раннему времени бар, я засунул противно жужжащую приблудину в большую бутыль воды. Чёрта с два ей что будет от такого погружения, зато теперь гудит не противно и, можно сказать, почти не слышно. А через минуту спустился позёвывающий Олег.
— Что это было, Тох? — резонно поинтересовался он.
— Привет от моего корабля. Часы вернуть хотят, наверное, — хмыкнул я, прикидывая возможные расклады.
 Глава 27 
 Эта песня хороша, начинай сначала 
Вообще сложившаяся ситуация меня несколько раздражала. Прошёл почти месяц, у меня, в общем, наладилась жизнь, и появились кое-какие перспективы. Да, какая-то мелкая часть, где-то глубоко внутри меня, что-то там попискивала о «приключениях, верхом на воздушном корабле, с глупостью наголо, на страх врагам» — этакий внутренний мальчишка, благодаря наличию которого в каждом мужике многоопытные дамы любят повторять, что первые полста лет детства у их мужчин самые сложные. Но это всё глупости: сама по себе жизнь на вольном острове Писоок, ведение тут бизнеса — весёлое дело, не обходящееся без приключений. Как бы не слишком частых приключений… Впрочем, поживём — увидим, как будет дальше. Но на ближайший год-другой такая жизнь меня точно устраивает, а там… там будем посмотреть.
Главное: на причальный ярус, где должен быть пришвартован Обсерватор, я бежать не собираюсь, это раз. Свои обязательства перед капитаном и командой, я, как матрос, выполнил полностью, теперь пусть сами бегают. Как прибегут — отдам гостям часы и помашу ручкой вслед, это два. Больше я ничего не должен. Да, тот же комбез, например, полученный мною из каптёрки Обсерватора, и тот давно стал моей собственностью. Более того, в неизмеримой щедрости своей, я великодушно прощу (тут надо бы изобразить физиономией Фачилле-стайл) зажатое жалованье за четыре дня. Не придут гости с Обсерватора? И вовсе замечательно. А если вдруг возникнет конфликт, что, в принципе, маловероятно, но всё же возможно, тогда без сопротивления пойду с бывшими коллегами на борт Обсерватора, чтобы не рисковать и не подставлять заведение Бисмарка. Ага… до первого патруля профосов, которому и сообщу, что меня похищают злостные гости острова. Злонамеренно и против моей воли. Так что чувствовал я себя сейчас довольно спокойно, да и Олег, глядя на меня, успокоился и даже стал позёвывать. Понятно дело, из-за этого сволочного будильника мы оба ни черта не выспались. Я уже было хотел сказать, чтобы бездник отправлялся досыпать, поскольку хоть один из нас должен быть «в форме» к началу рабочего дня, если мне не удастся откосить от предстоящей встречи. Но — не успел. Дверь в заведение распахнулась, и в неё стали набиваться… фигуры в тяжёлой броне. Парочка — с Обсерватора, неоткуда больше: характерный «испано-конкистадорский» видок, которому отдавал предпочтение капитан Фачилле в снаряжении команды, налицо. А вот ввалившаяся в зал тройка профосов Писоока удивила.