Ветер перемен (СИ)

Зачем так? Элементарно. Алексей не планировал мариновать людей в тюрьме годами. Это было лишено смысла. И ничего кроме развития уголовной среды не несло.
Отца в подобном убеждать и не требовалось. В эти годы правительства еще не докатились до того, чтобы содержать великое множество «трудового балласта» за счет налогоплательщиков. Называя это гуманизмом, а не тем, чем подобное является на самом деле.
Да и даже если бы Алексей захотел устроить все так, как в XXI веке, у него все равно ничего не получилось бы. Просто не хватило ресурсов. Прежде всего человеческих. Ведь для подобных целей нужно содержать целую армию персонала…
В общем и в целом политика России тех лет в вопросах наказания была предельно простой. Если ты сделал действительно что-то плохое, то тебя либо отправляли на каторгу, либо казнили. В остальных случаях был предусмотрен штраф, конфискации, телесные наказания и общественные работы. Покамест Уголовный кодекс новый царевич еще не пропихнул. Но практики, описанные в нем, потихоньку вводили в практику.
Собственно одиночные камеры в таком количестве и требовались для всего этого. Чтобы можно было рассаживать задержанных и не давать им сговариваться. Четвертый корпус же предназначался для агентурной работы, через подсаживание провокаторов. На случай, если особо крепкие орешки попадались…
В Таганскую тюрьму, в одиночные камеры, и повезли сотрудников издательства полицейские. Чтобы вдумчиво с ними поработать дознавателям и следователям.
Но почти сразу выяснило — это тупик.
Просто тупик.
Мерзавцы? Да.
Гады? Не то слова.
Но работать то некому…
А переигрывать все в зад Евдокии Федоровне показалось крайне неловко. Так как вызывало в ней чувство стыда, дескать сунулась дура «со свиным рылом в калашный ряд» и сразу же «дров наломала». Наверное, только Миледи в этой ситуации и улыбалась. Лукаво. Она то сделала то, что от нее просили. Слово в слово. А то, что ее сведениями распорядились так глупо, разве ее вина? Но если ее попросят она постарается помочь разрешить этот кризис, который ни Евдокии Федоровне, ни тем более Петру Алексеевичу не требовался…
* * *
Царевич раздраженно вышагивал по пыльной площади.
Перед ним на коленях стояли старшины яицких казаков, пришедшие с повинной. Само собой, разоруженные и под контролем лейб-кирасиров.
В том нападении в дельте Волги участвовали достаточно много их ребят. С Яицкого казачьего войска. И, узнав о том, старшины почти сразу явились к царевичу. С дарами и повинной. Дескать, да — наши ребята. Но то дурни и отщепенцы, пьяницы и вообще сущая непотребность. Сами же казаки как были верны царю, так и остались. И что они вменяют свою жизнь Алексею в доказательство своих слов.
Неожиданно?
А то!
Алексей Петрович даже как-то растерялся от такого поворота событий. Но, видимо, очень уж впечатлила казаков недавняя казнь тех степняков, что участвовали в попытке похищения в прошлом году. Не только их, кстати. Как ему доносили — по всей степи слух пошел.
Тем более, что царевич сразу после нападения, засев в Астрахани, развернул бурную деятельность, которая полностью оправдывала мрачные ожидания наблюдателей. То есть, стягивал под свою руку и регулярные полки, что он прислал в эти края, и калмыков, и даже часть башкир. Так что, все понимали — после окончания сбора он отправиться с карательным походом. Чтобы порешать радикально возникшие разногласия. А то моду взяли покушения устраивать…
Вот казаки яицкие и решили сыграть на опережение. То есть, прийти с повинной быстрее, чем их всех поубивают…
— Они действовали сами? — спросил Алексей. — Это нападение — их идея?
— Не, — покачал головой один из старшин. — Откуда? Они многие умом скудны, а иные и вовсе дурни. Нет. Это от Игната с Кубани людишки приходили. От Некрасова. К нему они и утекли, как все сорвалось…
Алексей замер, задумавшись.
Этот Игнат Некрасов был ему очень хорошо знаком. Заочно. По отчетам и Миледи, и Ромодановского, и патриарха, и многих иных. Ему им все уши прожужжали, так как Игнат руководил одной из самых непримиримых общин раскольников.
 
Удалось бы это избежать или нет — не ясно. Но когда на нижний Дон прислали переговорщиков, предлагавших выбрать делегатов на Собор примирения, именно он взбаламутил казаков. Спровоцировал их перебить присланных царем людей как еретиков. А потом увел всех недовольных на Кубань. Но не для того, чтобы сидеть тихо. Нет. Игнат Некрасов развернул бурную деятельность по привлечению союзников и организации набегов на поселения своих соплеменников, впавших, по его мнению, в ересь. Его ребята грабили русских людей, убивали их и угоняли в рабство. Причем убийство еретика, каковыми их всех считали, не являлось чем-то зазорным или дурным.
Нет, конечно, в экзальтированной теории, этакой сферической в вакууме, догматика Некрасова выглядела неплохой. Наивной, крайне идеалистической, совершенно непригодной для хоть сколь-либо крупных коллективов, но неплохой. Игнат пытался «построить коммунизм в отдельно взятой станице», с опорой на искаженные им тезисы христианства. Бесклассовое общество, прямая народная демократия и все такое. Для людей склонных к идеализму — прямо бальзам на израненную душу.
Да вот беда — Россия и русские, что не пошли по его пути, для Игната оказались врагами. Настолько лютыми, что он даже в переговоры вступать с ними не хотел. Да и вообще режим, установленный Некрасовым, имел все признаки самой что ни наесть религиозной секты. Вполне себе тоталитарной.
Так что Алексей собирал о нем сведения. Но пока этим вопросом не занимался. За пределы региона деятельной этой ОПГ пока не выходила, а у него и других дел хватало. Поэтому он спихивал Некрасова на местных властей, которые с ним ничего сделать не могли… или не хотели…
Но все поменялось.
Этот «славный парень» решил заявить о себе погромче. Чтобы его наконец услышали на самом верху. И у него это удалось…
— Игнат Некрасов из станицы Голубинской? — медленно переспросил царевич.
— Он самый, — закивали старшины.
— А к степнякам не от него люди ходили?
— Не ведаем. Может и него. Да только вряд ли. Не успели бы. Свои, местные то устроили.
— И знаете кто?
— Откуда? Да только там больше некому. Не смогли бы прознать о выступлении твоем в Уфу, гонца послать да со степняками сговориться.
— Мыслю, — добавил еще один старейшина, — в самой Москве кто сидит. Червь. И кляузы пишет. Иначе бы караван тот не успели бы найти и сговориться. Отряд то непростой с ним шел.
— Это не могла быть случайность?
— Вряд ли. Они через султанов[2] видно заходили. Оттого ты допросами ничего и не узнал.
— Да… — покивал Алексей Петрович, — это вряд ли можно быстро устроить.
— Но да теперь этого не вызвать. Башкиры раскольников всех прогнали. Все разбежались.
— И куда же они побежали?
— Да вестимо! К нему и побежали. Но не всех там ласково приняли. И кое-кто дальше — к османам пошел. На Дунай.
— Отчего же так? Чем же они так Игнату не угодили?
— Не всем по душе он со своими советами. Круты они больно…
* * *
Людовик XIV стоял у окна и думал, глядя на дождь.
Недавно был взят замок де Бомануаров. Быстро. Лихо. И очень умело. После чего нападающие буквально растворились. Кто и зачем это сделал оставалось загадкой. Но главное — не удалось отследить куда вывезли похищенные там архивы. Весьма габаритные. Казалось, что их спрятали где-то совсем рядом с замком. Но его люди там все перевернули, землю носом рыли, а найти их не смогли.
Мистика.
Какую угрозу несла эта утрата?
Ответ на этот вопрос лежал в плоскости личности похитителей и их целей. Кто и зачем это сделал? Отвечать на вопрос «кому выгодно» было лишено смысла. Вариантов — масса. Самых разнообразных. Большинство из которых относилось к полю неопределенности. Ведь враг мог себя покамест не выдать.