Японская фантастическая проза
— Это что же? — изумился я.— Опять нож?
— Да, с ножом мне привычнее всего. Объясняю правила. Я считаю вслух до десяти и при слове «десять» бросаю нож. Куда я его брошу, сказать не могу. Может быть, в вас, сэнсэй, может быть, куда-нибудь еще. Об этом вам предоставляется судить самому. Далее. Пока я считаю, я не бросаю ножа, а вы, сэнсэй, вольны предпринять все, что вам угодно. Что бы вы ни сделали, ни возражать, ни противиться я не буду. Вам все понятно? По-моему, правила очень ясные и простые.
— Не понимаю. Зачем все это нужно?
— Вам предоставляется решать, сэнсэй. Кто я такой? Марсианин или помешанный, вообразивший себя марсианином? От этого зависит, куда я брошу нож... Если я марсианин, то внешнее сходство с человеком не обязательно предполагает сходство духовное... Тогда не исключено, что такие понятия, как гуманизм, для меня чужды и что я носитель совершенно иной идеологии... Впрочем, пятьдесят шансов из ста за то, что идеология у меня более гуманная, нежели у землян... Если же я сумасшедший, то опять-таки могу быть либо сторонником, либо противником насилия, смотря по тому, как я представляю себе идеологию марсиан...
— Но это означает, что я решительно не могу судить об этом.
— Да, если ставить вопрос так просто, то ни к какому выводу, пожалуй, не придешь.
— Разрешите маленькую справочку. Сами-то вы что думаете о марсианах?
— А ничего не думаю, ведь я же марсианин.
— Но это абсурд! — Я больше не пытался скрыть волнение, мне все стало безразлично.— Страшно сложный вопрос, дайте мне на размышление хотя бы дня три...
— Если вы не уверены в себе, то можете, пока я считаю, выбежать вон, наброситься на меня, принять меры к самообороне.
— И что тогда? Вы вот сказали, что противиться не будете, яо как я могу быть в этом уверен?.. Дайте мне еще хоть какой-нибудь намек!
— Вы должны продемонстрировать силу своего суждения, сэнсэй. Если вы были по отношению ко мне вполне добросовестны, бояться вам нечего. Итак, я начинаю. Приготовились... Раз... два... три...
Где же эта женщина, которая должна прийти за ним? Тридцать минут прошло наверняка. Это была моя последняя надежда, и я бросил взгляд на часы. Часы показывали, что прошло двадцать пять минут. Только секундная стрелка мчалась, как бешеная, и путала мои мысли.
— Три», четыре... пять...
Пальцы гостя все крепче сжимают холодное лезвие. Я ощущал их, как свои собственные пальцы. Думать было некогда, оставалось положиться на внутренний импульс.
— Пять... шесть... семь...
9
Импульс... Это не мысль, это мистификация, в ней нет ничего серьезного. Судороги раздавленного паука тоже называются каким-то импульсом. И существует, несомненно, импульс, подсказывающий: ничего не предпринимать. Словно завороженный, пригвожденный к своему месту, неподвижный, как Мерзлая рыба, я глядел на пальцы, сжимающие нож, в ожидании следующего движения.
— Семь..., восемь... девять...
Считал он довольно медленно, с интервалами в две с половиной или три секунды. И расстояние между нами были невелико, от силы три метра. И еще было условлено, что он не бросит ножа, пока не досчитает. Таким образом у меня оставался шанс контратаковать,, если бы я решился.
Но если разобраться, условие, что он не бросит ножа, вовсе не предполагает, что он не окажет сопротивления. Более того, метать нож — вовсе не единственный способ пользоваться ножом. Может быть, он на это намекал как-нибудь обиняками, чтобы сдержать меня.
— Нет, все эти логические рассуждения ни к чему не ведут... Признавая за шизофреником способность связно мыслить, я лишь признаю свое поражение. Мне оставалось только собрать все силы и пассивно отдаться на волю случая.
А затем...
— Десять!
Я мгновенно нырнул под стол. И еще успел заметить краем глаза, как при слове «десять» рука моего гостя рванулась вниз и белое лезвие ножа прорезало воздух. Затем раздался звук удара — острие вонзилось во что-то упругое.
Попал, мелькнуло у меня в голове, и я весь сжался, ожидая приступа острой боли. Но что это? Болел лоб, которым я при падении стукнулся о пол, болели колени... Больше не болело нигде, и, скажем прямо, я вовсе не чувствовал себя мертвым...
Так и есть. Должно быть, он целил все-таки не в меня. Вот он вызывающе хохочет. Совершенно неуместный смех. Я боязливо поднял лицо и прямо перед собой, между ножками стола, увидел стул. Тот самый, возле двери. В. спинке стула торчал нож, вонзившийся по самую рукоятку.
Чувствуя себе неловко, я поднялся и сделал вид, будто счищаю пыль с колен. Я даже немного гордился тем, что нашел в себе силы не завопить во все горло...' (Теперь уже поздно испытывать сожаление, что тогда я не сделал этого. На что мне чувство собственного достоинства, репутация? Говорится: воет, как трусливая собака. Но ведь именно благодаря трусости собака часто ограждает себя от нападения. Если вы когда-нибудь попадете в подобную ситуацию, не давайте себя увлечь самолюбию, не повторяйте моих глупостей. Именно трусость является, вероятно, высшим талантом, высшей добродетелью в наш вероломный век...)
Мой гость с явным торжеством переводил взгляд с меня на нож в спинке стула и обратно. Затем, выпятив губу и скосив глаза, он произнес:
— У вас очень быстрая реакция. Я был просто поражен.
— Еще бы,— сказал я, все еще с трудом ворочая одеревеневшим языком.— Ну, так что же получилось? Прошел я тест или не прошел?
— А, плюньте вы на него. Такие тесты смысла в общем-то не имеют.
— Не имеют смысла?
— Конечно. Ведь это был тест для определения того, что с самого начала не имело смысла. Естественно, тесты на то, что не имеет смысла, совершенно бессмысленны.
— Да что же такое «то»?
— Ах, сэнсэй, вы поистине отличный человек...
— Эй, вы... если вы учинили все это безобразие просто шутки ради...
— Не стесняйтесь, пожалуйста... я вас слушаю...
— Нет уж, сначала я хочу вас послушать!
— Ну, хорошо. Только для верности я хотел бы еще раз спросить вас, сэнсэй: вы искренне верите тому, что я — марсианин?
— Вы мне надоели. Разве не поэтому я согласился подвергнуть себя вашему тесту? А вы теперь вот объявляете, что он не имеет смысла... Должен же быть предел безответственности, в конце концов!
— Мне очень жаль, что вы приняли это так всерьез...— Он втянул голову в плечи.— Вы только не сердитесь на меня, сэнсэй. Я ведь без всякого злого умысла. Просто спектакль получился слишком уж эффектный...
— Спектакль?
— Понимаете, распродажа в наши дни — дело очень нелегкое. Рекламные передачи по радио и телевидению помогают мало. Что ж, цель, как говорятся, оправдывает средства. Как произвести на клиента впечатление? Хорошее впечатление, плохое впечатление — все равно, лишь бы достаточно сильное. Хотя я не предполагал, что лекарство так подействует. Видимо, немного переборщил... Но вы* сэнсэй, знайте одно: я все время был уверен, что не причиню вам ни малейшего вреда...
Он подошел к стулу, выдернул нож и осторожно положил на край стола. Затем двумя пальцами достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул мне.
— Разрешите наконец представиться. Честь имею...
Я взглянул. На карточке было написано:
АССОЦИАЦИЯ «МАРС
ОТДЕЛ СОДЕЙСТВИЯ РАСПРОДАЖЕ
ЗЕМЕЛЬНЫХ УЧАСТКОВ
ТАНАКА ИТИРО
Левый нижний угол, где обычно указывается адрес, был аккуратно срезан чем-то острым.
10
— Так вы что же, просто торговый агент?
— Совершенно верно,— ответил он, вытирая платком потный нос и доброжелательно улыбаясь.— Отдел занимается главным образом рекламой, но при благоприятных обстоятельствах он осуществляет и торговые сделки.
— Нет, это переходит все границы! — Я ощутил вдруг, как мускулы моего тела наливаются яростью. Хотел заорать, но не было голоса. Яд распространялся слишком быстро, и мое горло, как и мое сознание, сжали спазмы.— Я не знаю, что там распродает эта ваша ассоциация, но подобные вещи совершенно недопустимы! Это же мошенничество! Преступление против личности! Немедленно убирайтесь вон! Я занят! Всему есть границы!