Принуждение (ЛП)

Это такая любовь, которая затягивает тебя в свое течение, прежде чем утопить в своих неумолимых чернильных глубинах.
— Поешь, а потом поговорим.
Он поворачивается прежде, чем я успеваю сказать что-либо еще, и продолжает вести меня на кухню.
Комната, в которую мы входим, светлая и просторная, с теплой атмосферой. Кухня, хотя и необычная, выглядит уютно, что позволяет легко представить ее заполненной друзьями и семьей, которые едят и смеются вместе. И все же, это вызывает у меня приступ грусти.
Мои мама и папа были любящими родителями, которые любили меня почти так же сильно, как друг друга. Будучи единственным ребенком в семье, я была избалована временем и любовью, из-за чего сейчас мне гораздо труднее переносить их отсутствие.
В детстве я умоляла их о брате или сестре, чтобы поиграть с ними, слишком маленькая, чтобы понять печаль в их глазах, пока не стала старше. Они всегда планировали создать большую семью, но осложнение за осложнением делали это невозможным, пока мне не исполнилось двенадцать, и моя мать неожиданно не обнаружила, что беременна.
Несмотря на все предупреждения врача, моя мать отказалась прерывать беременность, заявив, что чудо рождения ребенка перевешивает риски.
Конечно, она ошибалась. Она не думала о том, что будет со мной, если я потеряю ее, или о том, что это сделает с ее мужем. Все, что она могла видеть в своем узком видении будущего, была ее фотография с ребенком на руках — ребенком, которого она предпочла мне.
За неделю до моего тринадцатого дня рождения я пришла домой из школы и обнаружила свою мать на пятом месяце беременности мертвой на полу в спальне, круг крови подчеркивал белизну ее кожи и синеву губ. Мой нерожденный брат умер вместе с ней.
Воспоминания после этого немного туманны. По словам врачей, это был шок, но все, что я чувствовала — это оцепенение. Месяц спустя умер и мой отец. Однажды ночью он заснул, и его тело отказало ему, но я знала правду. Он умер от разбитого сердца. Он пытался, я знаю, что пытался, но он просто не смог выжить без нее.
И в тринадцать лет я стал сиротой.
— Куда ты ушла?
Я вырываюсь из своих мыслей: — Извини, я на минуту отключилась. Мне действительно нравится твоя кухня, — говорю я ему, чувствуя себя идиоткой. Мне действительно нравится твоя кухня? Тьфу.
— Я не часто ей пользуюсь, но мне нравится. Впрочем, это скорее владения моей экономки, чем мои, — отвечает он, роясь в холодильнике. — Садись. Я присоединюсь к тебе через минуту.
Я ловлю его на слове и подхожу к столу, выбирая стул, с которого открывается великолепный вид на сад. Похоже, кто-то вкладывает в него много любви и заботы. Может, я и не увлекаюсь садоводством, но я уважаю результат, тем более что я уничтожила все растения, которые у меня когда-либо были.
— Вот. Хочешь кофе? — спрашивает Атлас, ставя передо мной тарелку с выпечкой и миску с ягодами.
— Да, пожалуйста.
— Сливки, сахар?
— И то, и другое.
Он корчит гримасу, заставляя меня смеяться.
— Дай угадаю. Ты любишь черный кофе.
— Я пью его так, как оно было предназначено для употребления.
— Что ж, развлекайся со своим бобовым соком. Я буду придерживаться своей вкусной версии.
Он качает головой, его губы слегка подергиваются, когда он поворачивается и направляется к кофеварке.
— У тебя есть какое-нибудь обезболивающее? — окликаю я, прежде чем закинуть ягоду в рот. Сладкий сок брызгает мне на язык, заставляя меня застонать.
— У тебя все еще болит голова? — он хмурится, лезет в один из ящиков и достает коробку таблеток от головной боли, отпускаемых без рецепта.
— Немного. Не так плохо, как когда я впервые проснулся.
— Хорошо. Доктор заверил меня, что у тебя не было сотрясения мозга, но ты проспала дольше, чем я предполагал.
— Ты беспокоишься обо мне, Атлас? — я поддразниваю. Улыбка сползает с моего лица, когда он подходит ко мне и склоняется надо мной.
— Ты появилась здесь прошлой ночью без сознания, с кровью на коже.
— Прости. Я просто дразнилась. Я в порядке, клянусь. Моя мама всегда говорила, что я стойкая.
 
— Это больше не повторится, Айви. В следующий раз Пит заберет тебя у входа.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что в этом нет необходимости, но передумываю. Почему я всегда отступаю перед этим мужчиной?
Он возвращается к островку и берет два кофе, протягивая мне мой, прежде чем сесть на стул рядом.
— Ты упомянула свою мать. Хочешь позвонить ей?
Я качаю головой и делаю глоток своего напитка, прежде чем ответить.
— Мои родителя умерли пять лет назад. Хотя, наверное, мне следует позвонить в полицию.
— Я уже говорил с ними. Я знаю кое-кого в полиции. Он собирается разобраться с этим для тебя. Он сказал, что позвонит, если ему понадобится что-нибудь еще. Ты знаешь, кто это с тобой сделал?
Я без особого энтузиазма пожимаю плечами: — Я не была с ним знакома, но он был в баре и вел себя как мудак. Марвин вывел его под охраной. Должно быть, он ждал меня.
— Что значит, вел себя ка мудак? Помимо очевидного? — он рычит, указывая на мою голову.
— Он распускал руки, но Марвин поменялся со мной местами. Тогда все было в порядке до последнего заказа. Именно тогда он пригласил меня на афтепати. Он здорово обиделся, когда я ему отказала, — признаю я.
— Как его зовут? — Атлас скрипит зубами, заставляя меня резко взглянуть на него.
— Маленький коротышка или что-то столь же глупое, что, вероятно, является кодом для маленького члена, — я вздыхаю. — Я не знаю. Мы провели вечер, называя его Макдуш, но у «Дрифта» есть его кредитная карта в файле, так что я могла бы легко достать ее для полиции.
— Не беспокойся об этом. Я напишу своему другу, и он сможет ее получить. С значком у него будет больше влияния.
— Это правда. Фу, какой беспорядок. Спасибо, что заботишься обо мне, Атлас. Мне повезло, что ты решил, что хочешь быть моим другом. — я улыбаюсь.
— Я не хочу быть твоим другом, Айви. Я хочу трахнуть тебя.
Я давлюсь кофе и поворачиваюсь к нему с широко раскрытыми глазами.
— Господи. Послушай, я польщена, но я…
Он наклоняется ко мне, берет мою чашку и ставит ее на стол.
— Не говори мне, что тебе это неинтересно, потому что мы оба знаем, что это ложь. Я вижу, как трепещет твой пульс, и держу пари, что если я просуну пальцы тебе в трусики, то обнаружу, что с тебя капает.
Я делаю резкий вдох, за которым немедленно следует еще один. Господи, почему такое чувство, что из комнаты выкачали весь кислород?
— Я думаю, мне пора домой, — мне удается выбраться, резко вставая, мой стул со скрежетом катится по полу от моих движений.
— Я позволю тебе сбежать сейчас, Айви, но знай, что я всегда получаю то, что хочу.
— Ну, тогда тебе полезно испытать дозу смирения, не так ли? — я выпаливаю в ответ, смущенная реакцией моего тела на него.
Он смеется, и этот глубокий звук заставляет мое и без того быстро бьющееся сердце угрожает выскочить прямо из груди.
— Мы посмотрим, что такое смирение, малышка, когда ты будешь привязана к моей кровати и будешь умолять меня трахнуть тебя. И ты это сделаешь, Айви, попомни мои слова.
  
ГЛАВА 5
 
Даже сейчас, несколько часов спустя, стоя под прохладными струями душа, от слов Атласа у меня сжимается желудок. Я сопротивляюсь желанию просунуть пальцы между ног и потрогать себя, даже если это просто для того, чтобы успокоить потребность моего внутреннего бунтарства, доказать, что Атлас неправ.
Он может быть старше и мудрее, но этот мужчина будет иметь власть надо мной, только если я позволю ему. Каждое невинное прикосновение, каждое грязное слово действует как еще как одна кувалда, пробивающая защитное стекло вокруг моего сердца. Я не знаю, кто он, и я избегаю гуглить его, зная, что лишь малая часть того, что напечатано в Интернете, соответствует действительности. Несмотря на это, я инстинктивно знаю, что этот мужчина опасен, по крайней мере, для моего рассудка и, безусловно, для моего нижнего белья.