Подменыш

Остаться пришлось не на месяцы, на годы! Мое пребывание дома затянулось на несколько лет. Отец не оставил никаких средств, и мне нечем было оплачивать колледж. А мать целиком сосредоточилась на моих сестрах, которые еще учились в школе. Мне пришлось искать работу. Мой друг, Оскар Лав, вернувшийся после службы во флоте, приобрел заброшенный магазинчик на Линнеан-стрит и превратил его в уютный бар со сценой, на которой мы установили музыкальное оборудование и колонки. Я привез туда свое пианино, мы пригласили парочку знакомых музыкантов и создали группу. Джимми Каммингс играл на барабанах, а Джордж Нолл — на басе и гитаре. Мы назвали себя The Coverboys, потому что играли в основном кавер-версии популярных песен других музыкантов. Я или изображал Джина Питии или Фрэнка Валли на сцене, или обслуживал посетителей в баре. Музыкальные вечера позволили мне приносить в семью хотя бы какие-то деньги. Иногда заглядывали старые друзья и горячо приветствовали мое возвращение на сцену, но я ненавидел эти выступления. Несколько раз заходила Тесс со своим женихом или подругами, пробуждая во мне смутные мечты.
— Ты загадочный человек, Генри, — сказала она мне как-то раз во время одного из таких визитов, — не такой, как все.
Я пожал плечами и сыграл первую фразу из Strangers in the Night. Она рассмеялась и закатила глаза.
— Я серьезно. Ты всегда стоишь в стороне. Или паришь над всеми.
— Для вас, леди, я готов спуститься на землю.
— Да ну тебя! Правда-правда, ты как будто не от мира сего.
Подошел ее жених, и они ушли. В тот раз она исчезла надолго, и я заскучал. Она была единственным светлым пятном в той моей жизни, ради нее стоило вернуться в эту дыру. Каждый вечер, шагая из бара домой, я размышлял о том, насколько серьезны отношения Тесс с парнем с таким знакомо-незнакомым лицом, и всерьез намеревался отбить ее.
Домой я приходил около трех часов ночи. Мать и сестры уже спали глубоким сном, и я в одиночестве поглощал на кухне холодный ужин. Однажды что-то мелькнуло за окном, во дворе. Мне показалось, что это была чья-то всклокоченная голова. Я взял свою тарелку и перешел в гостиную. Сел в кресло отца, включил телевизор и стал смотреть программу для полуночников. Показывали детектив «Третий человек» с Орсоном Уэллсом и Джозефом Коттеном. На эпизоде, когда Коттен обнаруживает Уэллса, исчезающего в темноте дверного проема, я уснул, но вскоре проснулся, весь в поту. Мне приснилось, что я опять живу в лесу среди нелюдей.
  
Глава 14
 
Немного не дойдя до дома, я заметил, что Крапинка тоже идет туда. Значит, она не осталась в библиотеке. Она двигалась параллельно моему маршруту, и я решил перехватить ее до того, как она доберется до нашего лагеря, чтобы извиниться за то, что не остался с ней, и рассказать о моей встрече с человеком, пока подробности не стерлись из памяти. Крапинка разозлилась бы, но ради ее сочувствия я готов был стерпеть любую вспышку гнева. Но, видимо, она тоже заметила меня, потому что неожиданно перешла на бег. Если бы я не замешкался с самого начала, я, наверное, догнал бы ее, а теперь не успевал. Второпях я споткнулся о ветку и упал носом в грязь, а когда поднялся, Крапинка уже стояла посреди поляны и что-то рассказывала Беке.
— Она не хочет разговаривать с тобой, — сказал, осклабившись, этот жабеныш, когда я вошел в лагерь. Несколько старожилов — Игель, Раньо, Дзандзаро и Бломма — встали рядом с ним, образовав стену передо мной.
— Мне нужно с ней поговорить.
Луковка и Киви присоединились к остальным. Киви стала справа от меня, а Луковка слева, на ее лице появилась хищная ухмылка. Хобгоблины, озлобленные по непонятной причине, окружили меня со всех сторон. Игель шагнул ко мне и ткнул пальцем в грудь.
— Ты не оправдал нашего доверия.
— О чем это ты?
— Она видела тебя, Энидэй. Видела тебя с тем человеком. Вместо того чтобы избегать контактов с людьми, ты встречался с одним из них.
Игель повалил меня на землю и начал запихивать мне в рот опавшие листья. Опомнившись, я сбросил его с себя и вскочил на ноги, но тут же оказался окруженным своими бывшими друзьями, которые выкрикивали мне в лицо свои обвинения. Мне стало страшно.
 
— Ты понимаешь, что ты всех нас мог подставить?
— Надо преподать ему урок!
Нас могли обнаружить!
— Надо дать ему хорошенько, чтоб запомнил!
— Они могут поймать нас и посадить в клетки!
— Бей его!
Первый удар нанес не Игель, а кто-то сзади. Кто-то дал кулаком мне по почкам, и я выгнулся от боли. Игель ударил меня в солнечное сплетение, и я сложился в другую сторону. А потом они набросились на меня все разом, как стая диких собак. Удары сыпались со всех сторон. Кто-то царапал мне лицо ногтями, кто-то пытался драть волосы, кто-то впился зубами в плечо. Меня душили и били ногами. Сквозь пелену я едва различал их лица, искаженные злобой. Кто-то прыгнул мне на грудь, собираясь переломать ребра. Силы покинули меня.
Боль была повсюду. Когда, наконец, экзекуция закончилась, Бека наступил каблуком сапога на мои пальцы, а Игель пнул носком тяжелого ботинка.
— Не смей никогда больше разговаривать с людьми.
Я остался лежать посреди поляны; солнце пробивалось сквозь ветви, лаская мое истерзанное тело. Я не чувствовал ничего кроме боли, пальцы распухли, глаза заплыли, на мне не осталось живого места. Я попытался встать, но не смог. Лежа в луже крови, дерьма, мочи и блевотины, я потерял сознание.
Я удивился, почувствовав холодную влагу у себя на губах, попытался открыть глаза и сквозь щелки век разглядел лицо Крапинки, склонившееся надо мной. Она вытирала кровь с моего лица, а за ее спиной смущенно стояли Смолах и Лусхог.
— Энидэй, прости меня. Я не могла предвидеть, что получится вот так…
— Блин, чувак, ну вообще жесть, — произнес Смолах. — Я тоже не ожидал такого.
Из-за его спины выглянула Чевизори:
— Я в этом участия не принимала.
— Тебе не нужно было уходить от меня, Энидэй. Нужно было довериться мне.
Я кое-как приподнялся на локте и посмотрел на своих утешителей:
— Почему вы их не остановили?
— Я не принимала в этом участия, — повторила Чевизори.
Лусхог ответил за всех:
— Таков закон. Ты должен, наконец, понять, что нельзя вступать в контакт с людьми. Если бы тебя поймали, последствия были бы ужасны для всех нас.
— Я хочу уйти от вас.
Никто не смотрел мне в глаза. Чевизори что-то бормотала себе под нос, остальные молчали.
— Крапинка, по-моему, это был мой отец. И он звал меня. И это был мой дом. И я жил там когда-то давно.
— Какая разница, кто это был, — отрезал Смолах. — Папа, мама, брат, сестра, тетин дядя. Мы твоя семья.
Я сплюнул сгусток крови.
— Семья не станет так избивать. Чего бы там ни случилось.
Чевизори склонилась надо мной и крикнула мне в самое ухо:
— Я тебя пальцем не тронула!
— Мы просто действовали по правилам, — сказала Крапинка.
— Я не хочу больше здесь оставаться. Я возвращаюсь к своей настоящей семье.
Не получится, — вздохнула Крапинка. — Ты исчез десять лет назад. Ты выглядишь как восьмилетний ребенок, хотя на самом деле тебе уже восемнадцать. Мы застряли во времени.
— Ты для них теперь как привидение, — добавил Лусхог.
— Я хочу домой.
Крапинка посмотрела на меня в упор: — Послушай, есть только три способа выбраться отсюда, но возвращения домой в списке нет.
— Точно, — подтвердил Смолах. Он сел на поваленное дерево и начал загибать пальцы, перечисляя: — Первый способ. Так как ты не можешь постареть, а значит, умереть от старости, ты можешь погибнуть в результате какого-нибудь несчастного случая. Один из наших однажды вышел прогуляться в один из морозных дней, и вздумалось ему спрыгнуть с моста на берег реки, но он не рассчитал своих сил, упал на лед, пробил его и утонул.
— Вот тебе и несчастный случай, — вставил Лусхог. — А еще тебя могут сожрать. Сюда иногда забредают волки и пумы.