Подменыш

— В чем дело? Я занят!
— Генри Дэй, — голос с той стороны двери испуганно дрогнул. — Звонит твоя мама.
— Скажите ей, что меня нет.
— Лучше бы тебе подойти, — голос прозвучал более настойчиво.
Я натянул штаны, свитер и вышел в коридор. «Мог бы сказать, что я умер», — бросил парню за дверью.
Но умер не я. А отец. Из сбивчивых объяснений матери я понял, что он попал в автомобильную катастрофу. И только приехав домой, узнал, что же произошло на самом деле: отец выстрелил себе в голову, не доехав четырех кварталов до моего колледжа, в своей машине. Никаких записок, никаких объяснений. Только мое имя и номер комнаты, написанные на обратной стороне его визитки, засунутой в пачку «Кэмела» рядом с последней невы-куренной сигаретой.
Несколько дней перед похоронами я размышлял над причинами его самоубийства. После того ужасного утра, когда он встретил кого-то или что-то рядом с нашим домом, он стал беспробудно пить. Он давно медленно себя убивал, но стреляться-то зачем? Я понимал, что тут дело не в алкоголе, но тогда в чем? Даже если у него возникли подозрения на мой счет, он вряд ли мог найти им подтверждение. Я слишком хорошо замаскировал все концы, и придраться было не к чему. Да, он, конечно, что-то чувствовал и страдал от этого, но жалости к нему я не ощущал: одной пулей он убил не только себя, но и мою мать, и двух моих сестер. Я знал, что никогда ему этого не прощу.
Моя мать вынесла на себе всю тяжесть приготовления к похоронам. Она сняла все сбережения за долгие годы, чтобы убедить священника отпеть мужа в церкви, несмотря на самоубийство. Она держалась молодцом, чего нельзя было сказать о моих четырнадцатилетних сестрах. Они шли за гробом, рыдая в голос. Я же не проронил ни слезинки. Во-первых, он не являлся моим настоящим отцом, а во-вторых, его смерть в середине учебного года была более чем неуместна. Тем не менее меня поразило то огромное количество людей, которые приехали из разных концов штата, чтобы проводить отца в последний путь.
Траурная процессия двигалась от морга к церкви по главной улице, как и было заведено. Мы с матерью и сестрами шли за сверкающим на солнце катафалком, а за нами тянулась толпа из нескольких сотен человек.
— Кто все эти люди? — спросил я у матери.
Она подняла голову и произнесла чистым, спокойным голосом:
— У твоего отца было много друзей. По армии, по работе. Он был хорошим человеком, очень многим помогал. Ты всегда видел только верхушку айсберга.
Гроб опустили в яму и стали забрасывать землей. Мать стояла, торжественная в своем трауре, как солдат на посту. В кустах пищали дрозды и малиновки. Глядя на нее, я испытывал ненависть к отцу за то, что он сделал с ней, с моими сестрами и со мной. По дороге с кладбища мы не сказали о нем ни слова.
Наш старый дом встретил нас скорбной тишиной. В гостиной уже были накрыты столы с угощениями и выпивкой. Стали собираться друзья и знакомые отца. Его коллеги в строгих костюмах по очереди подходили к матери, вручали ей конверты с деньгами и неловко обнимали ее. Из Филадельфии прилетел тот самый «друг семьи» Чарли — на похороны он не успел. Когда я взял у него шляпу, он посмотрел на меня как на чужого. Пришло несколько однополчан отца. Их никто не знал, и они уединились в углу, тихо выпивая и сокрушаясь о «старом добром Билли».
Я быстро устал от всего этого, налил себе рома с колой и вышел на крыльцо. Из дома раздавались голоса, которые по мере увеличения количества выпитого становились все громче. Вот уже послышались и редкие смешки, напоминавшие о том, что незаменимых на этом свете нет. День клонился к закату, слабый ветерок колыхал траву на лужайке перед домом, я ослабил галстук и закурил «Кэмел».
Она подошла совершенно бесшумно и встала рядом со мной. Ее присутствие выдал легкий аромат жасмина — духи или туалетная вода. Мы мельком взглянули друг на друга, а потом просто стали смотреть на заходящее за лесом солнце. На Тесс Водхаус было черное платье, как у миссис Кеннеди, и оно ей очень шло. Любая другая девушка нашего возраста наверняка бы заговорила первой, но Тесс предоставила мне право решать, когда начать разговор.
 
— Спасибо, что пришла. Мы последний раз виделись, наверное, лет семь назад?
— Мне очень жаль, Генри.
Я выбросил сигарету в траву и глотнул из стакана. — Я была на том концерте, когда женщина в красном плаще устроила скандал. Помнишь, как по-джентльменски твой отец отшил ее? Вот мой непременно стал бы с ней препираться, а мать и вообще могла бы и в нос дать. В тот раз я просто восхищалась твоим отцом.
Я, конечно же, помнил тот вечер, но Тесс, кажется, тогда не видел или не заметил. Да и все последующие годы я почти не вспоминал о ней. Для меня она оставалась все той же маленькой девочкой, какой я ее впервые увидел во втором классе. Я поставил стакан на перила веранды и жестом предложил ей ближайший стул. Она грациозно опустилась на него; наши колени почти соприкасались, я смотрел на нее и не верил своим глазам. Мы не виделись после окончания начальной школы. Потом я учился в городе, а ее отправили куда-то далеко в католическое учебное заведение. Я потерял ее из виду. А теперь она — красивая молодая женщина.
— Ты все еще играешь? — спросила Тесс. — Я слышала, что ты учишься в колледже. Изучаешь музыку?
— Композицию, — ответил я. — Сочиняю для оркестра и камерную музыку. Выступать давно бросил. Не люблю сцену. А ты?
— Я училась на медсестру, а сейчас хочу стать социальным работником. Как получится.
— Получится что?
Она посмотрела в сторону гостиной.
— Как получится со свадьбой. Что скажет мой жених. — Звучит не очень радостно.
Она придвинулась ко мне почти вплотную и прошептала:
— Не хочу замуж.
— И почему же? — произнес я в ответ таким же театральным шепотом, подыгрывая ей.
Ее глаза просияли:
— Я столько всего еще хочу сделать. Помогать людям. Путешествовать. Влюбиться по-настоящему.
Ее жених выглянул на веранду. Когда он увидел Тесс, лицо его засияло, как медный таз, потом он перевел взгляд на меня и изобразил на роже бесконечную радость от новой встречи со мной. Я порылся в памяти — такого персонажа в ней не было. Но его появление встревожило меня — казалось, я натолкнулся на кого-то из какой-то другой жизни или даже из другого времени. Тесс вскочила и взяла жениха под руку. Он протянул мне свою лапу и терпеливо подождал, пока я удосужился ее пожать.
— Брайан Унгерланд, — произнес он. — Сожалею о вашей утрате.
Я пробормотал слова благодарности и отвернулся, продолжив наблюдение за закатом. Но голос Тесс вернул меня к реальности:
— Желаю успехов в изучении композиции, Генри, — произнесла она, задержавшись в дверях. — Жаль, что наша встреча произошла при таких скорбных обстоятельствах.
— Надеюсь, у тебя все будет так, как тебе хочется, Тесс, — отозвался я, и она улыбнулась в ответ.
Когда гости разошлись, моя мать тоже вышла на крыльцо. Мэри и Элизабет в кухне гремели посудой. Над лесом кружила стая ворон.
— Не знаю, как жить дальше, Генри, — пробормотала мать, садясь в кресло-качалку.
Я налил себе еще рому и добавил в него колы. Не дождавшись ответа, она глубоко вздохнула:
— На первое время нам хватит сбережений. Дом почти выкуплен. Но что потом? Я, конечно, попытаюсь найти работу, но…
— Близнецы помогут, если что…
— Девочки? Да они годятся разве на то, чтобы стакан воды поднести.
Я залпом выпил и зажег сигарету.
— Генри, ты должен остаться и помочь мне встать на ноги. Я надеюсь на тебя.
— Могу остаться еще на неделю.
Она подошла ко мне и схватила меня за руки:
— Генри, ты мне нужен. Останься хотя бы на несколько месяцев, чтобы мы смогли уладить денежные дела. А потом вернешься в колледж и продолжишь учебу.
— Мама, сейчас середина семестра.
— Я знаю. Знаю. Но ты ведь останешься со своей мамочкой и поможешь ей в трудную минуту?! — Она ждала моего согласия, и мне пришлось кивнуть. — Ну вот и умница.