Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
На мгновенье он было смутился от внезапной двусмысленности фразы, но ощущение бездумной, праздничной легкости овладело им окончательно.
— Надеюсь, — откликнулся он ей в тон. — Надо полагать. И вообще, давайте познакомимся. Или — на месте, когда потребуют путевку?
— О!.. — снова засмеялась она. — Ну, зачем вы так? — И, церемонно протянув узкую загорелую ладошку, с улыбкой отрекомендовалась: — Лида. Лидия Степановна. Но это — не обязательно. Так только старички меня зовут.
— Мм, старички. — курлыкнул он. — Михаил Викторович Невский, — с важным видом поклонился он в ответ. — Хотя можно и просто — Миша. Я нисколько не обижусь. Вам мои ноги не мешают?
— Нет, не волнуйтесь, — простодушно отозвалась Лида.
— А то, знаете, у меня рост такой. — с таинственно-глубокомысленным видом поведал он. — Чудовищный! И ноги длинные, как жерди. Всем мешают. Даже мне. Особенно, когда хожу. Диваны тоже маловаты. Так вот и сижу — все дни и ночи. И никто не пожалеет. Представляете?
— Серьезно? — жалостливо удивилась его спутница.
Но тут автобус вновь отчаянно тряхнуло, и Невский беспомощно клюнул носом в сумку медсестры.
Лидочку эта его нечаянность развеселила необыкновенно.
— Вы, наверно, из Москвы? — спросила она, прекратив наконец смеяться.
— Ага, из Москвы. А что, москвичи всегда — такие? — поинтересовался он, ужасаясь собственной пошлости. Но остановиться уже не мог — его вдруг понесло. — Пойдемте сегодня на танцы! У вас ведь есть танцы, правда?
— Подъезжаем, внимание, всем приготовиться! — гаркнул водитель, въезжая в широко распахнутые ворота. — Наш "Зеленый рассвет"! Ему равного нет!..
Глава 3
Санаторий размещался в большом трехэтажном старинном особняке, воздвигнутом покоем на пригорке, под которым не спеша текла речка Малая Тутайка — с плакучими ивами по берегам, разноцветными купальнями и пристанью для лодок.
Уже через полчаса Невский знал, какой у него номер стола, какие процедуры жизнеукрепляющего свойства — вне зависимости от здоровья положено принимать и какой прекрасный вид открывается из окна его комнаты.
Номер был двухместный.
Несмотря на довольно ранний час, сосед по комнате куда-то испарился.
Зажав привычным жестом между пальцев бороду и слегка подергивая ее из стороны в сторону, Невский внимательно оглядел номер, однако с ходу — по вещам соседа — вычислить, кого же бог послал ему в сожители, так и не смог.
Впрочем, это нисколько его не огорчило.
Тогда он выгрузил в облупленную тумбочку возле кровати и в предоставленную ему половину гардероба содержимое баула, не спеша переоделся, выкурил у раскрытого окна сигарету и, так как делать было ровным счетом нечего, а до завтрака еще оставалось время, решил спуститься со своего второго этажа на грешную землю и немного побродить по территории.
Бывшая усадьба графа Тутаева-Шобло стояла в натуральном девственном лесу.
Капитально перестроенная еще в девятисотом году, за минувшие восемьдесят восемь лет она, казалось, не претерпела внешне никаких особых изменений.
Перед главным корпусом пестрели клумбы, змеились аккуратные аллеи, а против парадной лестницы, в самом центре асфальтированного пятачка, жиденько плескал фонтан.
Был здесь некогда и другой фонтан — Адам и Ева под древом познания. Однако оба прародителя человеческие до того вызывающе и неприлично стыдились друг друга, прикрываясь фиговыми листками, что взбудораженная дирекция санатория, во избежание скандала, который грозили учудить исцеляющиеся пенсионеры, повелела этот фонтан безжалостно разрушить и землю на его месте перекопать под клумбу с васильками.
Густой разнообразный лес тянулся вдоль реки многокилометровой полосой, да и вбок он отходил весьма изрядно.
Эти заповедные места — еще с Наполеоновской кампании — любили партизаны.
На противоположном, низком, берегу — почти от воды и до горизонта раскинулись колхозные поля. Там, возле тихих заводей, по субботам и воскресеньям, должно быть, появлялись местные на велосипедах и гремящей мототехнике, купались, загорали и с песнями пили всевозможное спиртное, расположась на сочной травке под защитою разросшихся кустов.
Сегодня был четверг и половина девятого утра — тот берег пустовал.
Невский неспешно спустился к реке, постоял на пирсе, наслаждаясь тишиной, выкурил еще одну сигарету и твердо про себя отметил, что здесь-то уж, в санатории, совершенно необходимо бросить курить — навсегда.
Собственно, нечто подобное он пытался сотворить еще пятнадцать лет назад, когда только кончил психфак университета и, волею судеб, оказался на работе в КГБ, где занимался психологией пропаганды и дезинформации. Тогда покончить с куревом не получилось.
Нет, он совсем не помышлял идти на службу в органы и даже, более того, боялся их панически, как, разумеется, и все, с кем был знаком. Но!..
Накануне защиты диплома к ним в группу заявился некто и, побеседовав отдельно с каждым из троих особо успевающих студентов, предложил работу в закрытой проблемной лаборатории, недавно созданной совместно Академией наук и Минкультуры, — уж куда, казалось бы, солидней!.. И поскольку психологи тогда не больно-то ценились и с распределением была проблема, а ответственный товарищ всем сулил златые горы и блистательные перспективы, то без пяти минут выпускники, подумав, дружно согласились.
Они даже и не представляли, кто в реальности стоит за вывеской конторы. Это выяснилось много позже.
Но работа оказалась интересной и, на первый взгляд, нисколько не ужасной, даже очень-очень нужной — для дальнейшего развития науки. Ну, а ежели и возникали вдруг какие-то сомнения, их удавалось вовремя гасить искусство не особо сложное, однако оставлявшее в душе болезненный осадок.
Двое из былых сокурсников неважно кончили: один сошел с ума, другой с волчьим билетом вылетел на все четыре стороны и сгинул.
Невский устоял. Возможно, от депрессии и прочих неприятностей его спасла внезапно пробудившаяся страсть к восточным боевым искусствам. Изучать тогда их было негде, а в конторе, скрытно, но всесильно опекавшей их лабораторию, здоровый интерес к таким единоборствам, как ни странно, даже поощрялся. Впрочем, что же тут такого странного!.. Ведь КГБ всегда был чем-то вроде рыцарского ордена, масонской ложи, члены которой могли претендовать на многое, неведомое для других сограждан. А критерии для "посвящения" определялись просто: полная и постоянная лояльность к власти, инициативность и — само собой — отменный профессионализм.
Как профессионал Невский зарекомендовал себя сразу, да и пассивным, тупым исполнителем не был никогда. Что же касается лояльности, то тут, обладая несомненной актерской жилкой, он мог задурить голову кому угодно.
Родина нуждается в защите? Население страны сплошь состоит из пьяниц, дураков и тайных, но от этого — вдвойне опасных недоброжелателей незыблемого строя? Очень может быть. Скорее даже, так оно и есть. В стране, где все равны, особо нужно печься о покое и священной безопасности тех избранных, кто все же чуточку равнее. Это Невский понимал, поскольку по иронии судьбы сам оказался как бы приобщенным к этой категории людей. И был обязан до седьмого пота отрабатывать такую приобщенность.
И приятно вроде — и паскудно в то же время. Тут уж поневоле в чем угодно будешь находить отдушину и утешенье, лишь бы крыша не поехала совсем.
Он мог бы спиться, мог стать наркоманом, мог в конечном счете превратиться в убежденную злопамятную гниду, у которой не осталось ничего святого за душой, — такое на работе наблюдалось сплошь и рядом.
Мог, удачно делая карьеру, окончательно утратить свое "Я", да бог сберег — направил на иное.
Целых девять долгих лет он постигал премудрости восточных стилей боя и немало преуспел на этом поприще.
Как утверждал его сокурсник, раньше времени лишившийся ума: "В человеке с Лубянки должно быть все прекрасно — и лампасы, и сноровка убивать одним щелчком".