СволочЪ (СИ)
Оставалось только ждать.
9. Утро
Ларт Рентон
Бабушкин кот был той еще сволочью. Огромная мерзкая тварь с проплешинами на местах старых шрамов и в клочья изодранными ушами. У него был гнусавый голосина и характер такой же паскудности, как и внешность.
— Вы подружитесь, он же такой милый котик! — сказала бабушка, умиленно глядя, как приехавший на каникулы Ларт слизывает кровь со свежих царапин на руке, опрометчиво протянутой в сторону «милого котика».
Бабушка ошибалась редко, но то был как раз такой случай — милый котик и Ларт возненавидели друг друга с первой же встречи. Только если Ларт по юности лет стеснялся выражать свое отношение слишком уж явными выходками вроде расстрела паскудной твари вишневыми косточками из рогатки или меткого пенделя ботинком в поджарый зад, позволяя себе о таком развитии событий разве что помечтать, то милый котик подобной щепетильностью не страдал ни в малейшей мере.
Ссал в тапки — и вообще во все и на все, имеющее к Ларту хотя бы косвенное отношение и опрометчиво не подвешенное на стенку повыше. Драл шмотки (смотри вышеозначенное условие). Сидел под кроватью часами в засаде, чтобы запустить все пять когтей в голую ногу, когда набегавшийся за день Ларт вечером устало бухнется на койку и скинет ботинки. Воровал еду с тарелки — но как раз за это Ларт был согласен простить ему много чего другого, ибо бабушка была хлебосольна и сам бы Ларт ни за что не справился с ее порциями для «бедненького худенького мальчика, до чего же тебя эти злыдни в городе заморили, совсем о ребенке не думают».
Бабушка котика очень любила. И, будучи оптимисткой, полагала, что котик отвечает ей полной взаимностью. Ларт очень в этом сомневался, но бабушку котик хотя бы терпел. Пусть и морща презрительно нос и подергивая кончиком хвоста, но без членовредительств.
Милый котик вообще много чего не любил в этом мире и не стеснялся выказывать не устраивающим его явлениям или предметам всю глубину собственного отвращения. В частности, он терпеть не мог лазить по деревьям, и однажды Ларт понял почему — котик не умел с них спускаться. Совсем.
Что загнало эту тварь на телеграфный столб, Ларт так и не узнал. Вряд ли это был страх перед зверем или человеком — котик никого и ничего не боялся, в принципе. Соседи говорили, что однажды он подрался с молодым медведем — и медведь позорно бежал, а кот еще долго орал ему вслед что-то непотребно-победное и оскорбительное на медвежье-кошачьем. Так что что бы ни загнало котика на ту злополучную верхотуру, к страху оно не имело ни малейшего отношения. Просто однажды рано утром Ларт проснулся от доносящихся со двора гнусных воплей и обнаружил котика на вершине вкопанного у ворот телеграфного столба.
Вопил котик весь день, с короткими перерывами.
— Жрать захочет — слезет, — отмахнулась бабушка, когда уставший от непрекращающейся аккустической атаки Ларт отвлек ее от мыльной оперы и попытался обратить внимание на страдание любимого питомца.
Бабушка была оптимистка и придерживалась свободных взглядов на любовь — в том смысле, что давала тем, кого любит, полную свободу самовыражаться и самоубиваться так, как им нравится. Ларту, к примеру, она не запретила выкрасить волосы в зеленый цвет и покрыть все тело временной светящейся татуировкой. Не запрещала нырять с высокого берега, не требовала гулять в лесу только по тропинкам и ни в коем случае не подхзодить ближе чем на триста метров к трассе скоростного монора. Она ему вообще ничего не запрещала.
На второй день котик охрип. Но орать прекратил только на третий, ближе к вечеру.
— Значит, судьба его такова, — философски сказала бабушка, пожав плечами. Она резала на кухне тесто для пирожков на завтра, была вся в муке и малиновом джеме и погнала Ларта спать пораньше, чтобы не путался под ногами и не приставал со всякими глупостями.
Ларт долго ворочался на койке, настороженно прислушиваясь к тишине. Бабушка уже давно ушла с кухни, ее громкий жизнерадостный храп раскатисто сотрясал тонкую межкомнатную переборку, а Ларт все никак не мог заснуть. Пытался считать овец, но снова и снова ловил себя на том, что сбивается и слушает тишину. Ту жуткую тишину во дворе, которую не мог заглушить даже самый жизнерадостный храп.
А потом встал и как был, босиком и в одних трусах, пошел в сарай за лестницей.
***Бонд по имени Сволочь
Сволочь смотрел на небо за окном. Можно было сочинить хокку об эфемерности веток цветущей сакуры на фоне предрассветной перламутровой голубизны небесного свода. Или исполненный самоиронии лимерик о сложившейся ситуации. Только вот никакой сакуры за окном не было, ни цветущей, ни даже засохшей, и на фоне медленно (черт, до чего же медленно!) светлеющего неба легкими росчерками темнели лишь провода. А иронизировать не хотелось. Хотелось другого. Очень.
В пять двадцать три состояние, которое вчера и позавчера он всего лишь имитировал, стало наиболее вероятным вариантом развития событий, достигнув критической отметки 89 %. С тенденцией медленного, но неуклонного роста. Полностью заблокировать работу почек не удалось, программа алармила о растущей интоксикации организма и предельном натяжении стенок мочевого пузыря, требовала немедленного слива жидких отходов и предупреждала, что при любой попытке существенно изменить позу это произойдет автоматически в принудительном режиме. Сволочь держался, раз за разом отменяя приказы. Пока еще держался.
Он и сам не понимал, в какой именно час или какую минуту идущей к финалу ночи это вдруг стало так важно — выдержать. Раз уж никак не получается обойти программу и нарушить приказ, то хотя бы не исполнить его так, как ожидает командир и хозяин, чтоб спалось ему сладко и долго. Победить. Посмотреть в глаза как… нет, не равный, конечно, что вы, что вы, как вы могли подумать, ни в коем случае, вы хозяин, этим все сказано, не как равный, нет-нет!.. Но и не как… ссыкло. Н-да… Он ведь там еще и добавил — какое.
Сволочь.
Похоже, иногда слова — это не только слова.
Сволочь зафиксировал имплантатами нижнюю часть тела вплоть до диафрагмы, чтобы самому случайно не шевельнуться. Для дыхания в режиме экономии энергозатрат вполне хватало и верхушек легких. Увеличил температуру тела и простимулировал работу потовых желез — должно сработать хотя бы на снижение уровня интоксикации. Футболка промокла быстро и теперь неприятно липла к телу, но лучше так. Мокрые штаны — куда неприятнее.
Сотрудники приходят в девять. Первыми — как правило, девочки из бухгалтерии и секретариата. Очень удачно, что Ларри такой миляга и кофемашина буквально под дверью его кабинета, девочки любят забегать к нему перед началом работы просто так, приветствием переброситься, вроде за кофе шли. Еще более удачно, что Ларри так сильно хлопнул дверью, что она не закрылась.
С вероятностью 93 % любая женская особь заглянет в любую приоткрытую дверь. И можно будет объяснить ситуацию, надавить на жалость и попросить ведро. И получить — женские особи куда отзывчивее мужских и с удовольствием помогают несчастненьким, особенно если эта помощь им ничего не стоит. Только физиономию состроить пожалостливее, бровки домиком, во взгляд страдания — они это любят.
Но это — самый крайний случай, ибо в семь приходит уборщица. Она — дживс, ее даже просить не придется, для нее любой офисный гард приравнен к хозяевам четвертого уровня подчинения. Не нужно будет даже рта раскрывать — просто связаться по киберсвязи и приказать, чтобы в приоритетном режиме поднялась сюда.
И ведро у нее точно есть.
***Ларт Рентон
Ларту тогда очень повезло — его бабушка до пенсии служила военным хирургом и потому наложила шестнадцать швов на распоротую спину еще до приезда скорой, врачи потом только языками цокали.