Магия и кровь

— Вкуснотища! — Я облизываю соус с пальцев.
Люк ухмыляется:
— А я что говорил? Мое мнение самое авторитетное. Обо всем.
— Да ладно!
— Научно доказано. Это у меня в генах. — Он проглатывает кусок буррито и продолжает, водя пальцем по краю бумажной тарелки: — Кстати, извини за то, как я обошелся с тобой и с Кейс тогда на собрании. Даже если я и считал, что вы зря тратите мое время, это все равно не оправдывает меня.
— Прощаю. Честно. — Я киваю. — Почему ты об этом заговорил?
— Вспомнил твое первое сообщение. Ты сразу попросила прощения за то, за что вообще не должна была извиняться. Такой у тебя характер. Я тогда подумал, что невредно и самому постараться вести себя так же. — Взгляд у него искренний до беззащитности.
— Ты говоришь это не для того, чтобы я поставила тебе пять звезд?
Люк расплывается в улыбке:
— Это был бы приятный бонус.
Меня охватывает невольная гордость. Он улыбается благодаря мне. Я всегда думала, что влюбиться — это очень сильное впечатление, словно ожог, когда прикасаешься к горячей кастрюле. А на самом деле Люк действует на мое сердце, будто отлично приготовленный острый соус на язык: сначала вроде бы и ничего, потом постепенно становится теплее, а потом — мощная встряска, от которой перехватывает горло.
Я понимаю, что еще не влюблена, но, похоже, балансирую на грани. Краска приливает к щекам, и я улыбаюсь в ответ неведомо на что. Ничего же не происходит, предков ради: я просто смотрю, как Люк ест буррито.
А Люк тем временем облизывает губы и спрашивает:
— Я случайно не перемазался соусом?
— Нет! — Я смеюсь. — Твоя идеальная физиономия идеальна, как всегда.
Люк смущенно потирает шею и сосредоточенно склоняется над тарелкой. А после завтрака мы остаемся еще немного посидеть на скамейке и посмотреть на прохожих.
Не то чтобы мы в первый раз сидим рядышком и молчим, но сейчас это молчание весомо, словно фруктовый торт, который печет Эйприл-Мэй, — до того нашпигованный всякой всячиной, что его и электропилой не распилишь.
Люк мне нравится.
Не может-быть-немножко-нравится, а нравится — и все тут.
До чего же странно говорить это даже мысленно — и одновременно меня так и подмывает выпалить эти слова. Пусть Люк все узнает. Я громко глотаю — даже уши закладывает.
— Ты чего? — спрашивает Люк. Я отмахиваюсь, а он неловко дергает головой, типа кивает. И смотрит снизу вверх на дерево, под которым мы сидим:
— Кажется, листья с него не падают.
Я тоже смотрю.
— Да нет, это осенью бывает, а сейчас вроде лето.
Тогда Люк говорит:
— Джастин учил меня, что, когда хочешь поцеловать девочку, надо сказать, что у нее листик застрял в волосах, и тогда будет предлог придвинуться поближе.
Я тут же перестаю смотреть на дерево и таращусь на него. Он таращится в ответ. Вид у него такой, словно он буравит взглядом мою щеку, а в глазах паника. Рот у меня наполняется слюной, я поскорее проглатываю ее.
— Уверена, в них что-то да застряло. У меня много волос. Надо проверить. Хорошая мысль.
Голос у меня срывается на писк, но Люку, кажется, все равно.
Он пододвигается ко мне на скамейке, протягивает руку, слегка приминает мне кудри — и вот он уже так близко, что я зажмуриваюсь от предвкушения. Коленки у меня дрожат, мышцы живота сжались до боли.
Наконец Люк прижимает губы к моим губам. Мы двигаемся медленно-медленно — не от напряжения, а от неопытности. У нас с Люком это впервые, вот мы и ищем свой ритм. От этой новизны по всему телу пробегает волна восторга — так бывает, когда я что-нибудь готовлю в первый раз, и тогда первый кусочек дарит наслаждение, ведь ты убеждаешься, что получилось то что надо. Такое же ощущение, как выяснилось, возникает, когда мои губы прикасаются к губам Люка. Безо всякого рецепта.
Наконец поцелуй заканчивается и мы сидим, прижавшись друг к другу лбами.
— Нашел листик? — чуть запыхавшись, спрашиваю я.
— Что?
Я прыскаю со смеху, зажимаю ладонями рот, сообразив, что хохочу Люку прямо в лицо, но он тоже смеется. Мы оба так гогочем, что прохожие оборачиваются.
 
— Надо же, — говорю я, — у тебя запрет на объятия, а целоваться ты согласен.
— Это другое! — возмущается Люк. — В объятиях можно задушить. Буквально ловишь кого-то руками и держишь!
— Значит, обниматься и целоваться одновременно нам не светит?
Люк пожимает плечами и снова подается ко мне:
— Возможно, я передумаю.
Я покрываю свою половину расстояния, и мы целуемся во второй раз за день. На этот раз получается иначе — не так медленно, зато уютно. Со вкусом острого соуса.
У меня выдался прекрасный день — впервые с тех пор, как Мама Джова задала мне свое задание.
  
Глава двадцать шестая
 
Когда я на следующий день выхожу из автобуса в Порт-Кредит, ноги бухают по тротуару тяжко, словно цементные плиты. Утром, пока я еще лежала в постели, на меня навалилась реальность.
Меня рывком выдернули из сладостного тумана, где я целовалась с Люком, и грубо напомнили, что это его я должна убить. Предки для разнообразия благоволили мне, и к тому времени, когда я встала, Кейс уже ушла. Так что мысли крутились у меня в голове без свидетелей.
Я подставляюсь под сканер и проскальзываю в ворота особняка Дэвисов. В доме у них все как в бродячем цирке: кто одет, кто еще нет, кругом мелькают наряды — голубой металлик, ослепительное серебро. Семья Дэвисов уже много лет выступает на Карибане, у них своя группа — «Островитяне». Не говоря уже о том, что из года в год именно они завоевывают титул Короля и Королевы карнавала, хотя в нем участвует множество групп, и все на роскошно украшенных передвижных платформах. А сейчас Дэвисы лихорадочно доделывают костюмы.
И именно сегодня они проведут обряд, защищающий участников Карибаны.
Все это время, пока я работала над своим заданием, у меня перед глазами была только одна семья, способная на убийства, — и я рассчитывала, что буду брать пример именно с Дэвисов. Все думала, как же они это делают. Как же я буду это делать. Сегодня у меня будет возможность лично поприсутствовать при убийстве и с близкого расстояния понаблюдать над тем, чего хочет от меня Мама Джова.
Если я никогда не смотрела смерти в лицо, нечего и рассчитывать, что я сама смогу кого-то убить.
Не говоря уже о том, что Дэвисы умеют заметать следы. Джастин, возможно, уже заподозрил, что я имею какое-то отношение к тому, что Джурас теперь в больнице. Если что-то произойдет с Люком и Джастин поймет, что это как-то связано со мной, он явно не станет сидеть сложа руки.
Я должна не просто быть способной на убийство — надо еще и не попасться. Это единственная причина, по которой я здесь.
В животе становится нехорошо, дыхание учащается. Карибана неумолимо надвигается.
Осталось восемь дней.
— Вайя! Что ты здесь делаешь?
Я разворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Топазом. Его кудри убраны под гигантский головной убор, голубой с серебром, а в остальном он голый, не считая крошечных серебристых шортиков. Узнаю этот костюм — я украшала его блестками.
Топаз смотрит мне за спину:
— Ты что, одна? Ты, наверное, ищешь Алекс?
Я сую руки в карманы своих шортов, но это напоминает мне о Люке, поэтому я вынимаю руки.
— Мне нужен Йохан.
— Папа? А что случилось?
— Ты не знаешь, где он?
Наверняка Топаз заметил, что я уклонилась от ответа, но напирать не стал. За это я и люблю его больше прочих Дэвисов. Он не сует нос в твои дела.
— В мастерской, командует.
— Спасибо. — Я мучительно пытаюсь вспомнить, где у них тут мастерская.
Глаза Топаза буравят мне спину.
Я нахожу мастерскую с первой попытки — туда постоянно вбегают люди, а потом выбегают обратно. Она просто огромная. Три ряда по шесть швейных машинок, и на каждой кто-то строчит со скоростью, какой без волшебства нипочем не добиться.
Я вижу Алекс и вздрагиваю. После всего, что ей рассказали в понедельник о тете Элейн, я уж точно не ожидала увидеть ее здесь в пятницу — а вот же она, сидит и прилежно шьет. Наверное, у нее шестое чувство — едва я бросаю на нее взгляд, как она вскидывает голову, и ее брови, покрытые гелем с блестками, так и лезут на лоб.