Что известно реке (ЛП)

— Киоск Траяна; он был римским императором. Построен, предположительно, две тысячи лет назад, — сказал Уит. — Местные жители называют его “Ложе Фараона”.
— Он прекрасен.
— Его так и не достроили.
Я остановилась, горло сжалось.
— Но почему?
— Остается загадкой, — сказал Уит, щурясь от солнечного света. — Ты в порядке? Ты немного покраснела.
Я кивнула, но мне было не по себе. Острые покалывания захлестнули меня, сжимая ребра. Мне захотелось оттолкнуться от этого, будто бы на меня двигалась стена.
— Пошли дальше.
Уит послушался и повел меня дальше к передней части храма, где перед нами раскинулся широкий и открытый двор. Крытая колоннада опоясывала здание неправильной формы, а грубые камни, выложенные в виде пчелиных сот, тянулись от одного конца к другому. Первый пилон, своего рода ворота, возвышался над двором, частично закрывая голубое небо. Линии постройки были резкими и неумолимыми; я полагала, что так и должно быть, чтобы сохранить целостность с течением времени. За первым пилоном следовал еще один двор и очередные огромные ворота. Стены украшали рельефы египетских богов и богинь, детально проработанные и великолепные.
Мы были не первыми, добравшимися до сюда. Некоторые изображения и иероглифы были уничтожены, целые участки подверглись разрушениям. Это было трудно принять, на это было трудно смотреть, не испытывая острого чувства утраты.
Уит отследил мой взгляд, его рот стал похож на тонкую линию.
— Это заслуга римлян, когда они переделывали храм в христианскую церковь. Если присмотреться, можно заметить бригаду землекопов, что поцарапали стену, когда были здесь в тысяча восемьсот сорок первом году.
— Землекопы поцарапали стену? — я откинула голову, чтобы осмотреть внушительную стену и, конечно, несколько исследователей оставили на ней свой след. Неровные надписи возвышались над землей на высоте нескольких этажей. — Не понимаю, как они добрались до вершины? Почему бы не выцарапать свои имена и даты ближе к земле, на уровне глаз?
— Потому что во времена, когда они это делали, это и было на уровне глаз, — объяснил Уит. — Нижняя часть была полностью погребена в песках. Годы эрозии показали весь храм, но до тех пор уровень земли был выше и поэтому путешественники смогли процарапать известняк на вершине.
— Они были не единственными. Наполеон зафиксировал свое появление в тысяча семьсот девяносто девятом году, — раздался голос позади.
Я вздрогнула и обернулась: я не слышала тихие шаги дяди. Он стоял, уперев руки в бока и с кожаной сумкой, перекинутой через плечо. Из нее торчали рулоны карт.
— Дядя Рикардо, мистер Хейс проводит для меня экскурсию по храму.
— Правда? — мой дядя перевел внимание на мистера Хейса. — Ну и как успехи?
Уит покачал головой.
— Пока никак.
Я посмотрела на них: между ними происходил какой-то немой диалог.
— Дядя?
— Ты ощутила какую-нибудь магию? — спросил он.
Я пошатнулась на ногах. Что-то было, но не совсем та магия, что в шкатулке или золотом кольце.
— Пока нет.
— Продолжай попытки, Инез.
— Так и сделаю.
Я задумалась. Мои родители участвовали здесь в раскопках, это было также последнее известное место раскопок. Папа мог обнаружить кольцо здесь. Если это правда, то у кольца и древней шкатулки могла быть связь с островом Филы — что-то, что указывало бы на Клеопатру.
— Но мы не были во внутренней части храма.
Мой дядя отошел в сторону.
— Безусловно.
Мы прошли через второй пилон и оказались в портике. Я залюбовалась расписным потолком. Колонны пестрили цветом до самых капителей, вырезанных в виде лотосов, пальм и папирусов. Краски казались мягких оттенков, радужная пастель с оттенками зеленого и кораллового. Как путешественница я вся затрепетала; как художница — вдохновилась. Пространство открывалось в центре, пропуская квадрат света, который покрывал остальную часть помещения золотым сиянием. У меня чесались пальцы, так хотелось запечатлеть каждую деталь, каждую линию и изгиб, созданные тысячи лет назад бесстрашными художниками.
 
Но наравне с великолепием здесь были и руины. Дорожка частично была разрушена, пол был усеян обломками разрушенного карниза. Вечное напоминание о том, что на протяжении более тысячи лет охотники за сокровищами изнутри и извне обворовывали Египет вдоль и поперек.
— Что-нибудь? — спросил мой дядя.
Я покачала головой, глядя на особенно разрушенный угол портика. Я ощутила лишь горький привкус сожаления. Мы зашли внутрь храма, попав в большое помещение, откуда вели пути в различные залы. Уит встал рядом со мной, и я впервые заметила крохотные веснушки над его губами. Длинная тень прочертила линию его челюсти. Если бы я провела по ней пальцем, то могла бы порезаться. Его голубые глаза переместились на меня, будто бы он почувствовал, насколько пристально я изучаю каждый изгиб его лица.
Он резко отвернулся.
Сконфуженная, я заставила себя осмотреть окружающую обстановку. Стены покрывала черная сажа — следы того, что какой-то неосторожный путник оставил зажженный факел. Помещение вело в коридор, но, когда я попыталась выйти и продолжить исследовать другую часть храма, дядя остановил меня.
— Проверь не почувствуешь ли ты здесь магию?
Он не давал мне покинуть главное помещение, внимательно наблюдая за тем, как я хожу по тускло освещенному пространству.
— Трудно что-то разобрать, — заметила я.
Дядя Рикардо заглянул в свою сумку и достал старую сандалию. Он застегнул ремешок, и заостренный носок обуви засветился голубым пламенем.
Я ахнула.
Мне доводилось видеть, как обычные предметы с остатками магии пускали россыпь искр. Но сандалия осталась зажженной, и комната залилась лазурным светом.
— Воистину коллекционная вещь, — сказала я.
— У нас есть парочка таких, — сказал дядя Рикардо. — Твоя мать собрала все, что смогла отыскать в Буэнос-Айресе. У нее был талант находить вещи, которые большинство людей бы выбросили. Лагерь завален ими, от некоторых есть польза, от других нет.
— Помнишь, как она уменьшила твои очки? — засмеялся Уит. — Она положила их на твой блокнот, и ты решил, что это паук?
— О нет, — сказала я, улыбаясь, несмотря на боль в сердце. — Что произошло?
— То, что обычно происходит с пауками в окружении Рикардо, — сказал Уит. — Сначала он кричит на них за их существование, а потом они встречаются с подошвой его ботинок.
— Этот чертов платок, — пробормотал дядя Рикардо. — Это была моя любимая пара.
Я ждала, надеясь услышать о ней больше. Я хранила множество воспоминаний, которые также хотела пережить заново. Каждая крошка казалась мне пиршеством.
— Все еще ничего? — спросил Уит.
Он прислонился к стене, сложив руки на животе и скрестив лодыжки. Они оба ждали, когда я отвечу почувствовала ли я какую-нибудь магическую энергию.
Я подумывала о том, чтобы солгать. Я хотела быть полезной. Если бы дядя таковой меня не считал, я бы задумалась насколько быстро он отправил бы меня в Аргентину. Но врать было нельзя. Они все равно узнают правду. Вместо этого я разглядывала стены, рельефы, высеченные в камне. Здесь было трудно разобрать детали иероглифов.
— В чью честь воздвигнут этот храм?
Уит открыл было рот, но дядя опередил его.
— Мы считаем, что Исиде. Хотя Хатхор тоже изображена. Видишь женщину с головой коровы? Это она, местами известная, как богиня любви и музыки.
Мои плечи поникли.
— Я ничего не чувствую. Но есть и другие места, которые требуют исследования.
Дядя положил руки на бедра и уставился на носки своих сапог. Его плечи были напряжены и неподвижны. Затем он вздернул подбородок и его ореховые глаза встретились с моими.
— Мне нужно, чтобы ты работала лучше, Инез. Ты здесь не просто так. Не забывай об этом.
— Дядя, — начала я, наполовину растерянная, наполовину пораженная тихим гневом в его голосе.
— Она пробыла здесь полчаса, — сказал Уит. — Дай ей время.