Хроники разведки: Эпоха холодной войны. 1945-1991 годы
Личная ответственность за безопасность государства, положение страны в международном сообществе, соблюдение законности и порядка – всё это просто обязывало каждого председателя КГБ быть особо доверенным человеком у руководства страны.
Приход Андропова в КГБ не мог не повлечь за собой некоторых кадровых перестановок. По свидетельству генерала армии Бобкова, «положение дел в КГБ к моменту назначения Юрия Владимировича было сложным и напряжённым. Оно определялось распрями между отдельными группами руководящих работников. Основную группу составляли бывшие партийные работники, пришедшие в органы госбезопасности в 1951 году после ареста Абакумова и занимавшие многие ключевые посты. Они считали себя по прошествии полутора десятков лет профессиональными чекистами и претендовали на ведущее положение. Им не по душе был приход новых людей, в основном из комсомола, дорогу которым на руководящие посты в разведку и контрразведку открыли Шелепин и Семичастный. “Старики” из числа партработников не хотели сдавать позиции… Трудно приходилось профессиональным сотрудникам, хотя они несли в основном всю тяжесть оперативной работы. Как поведёт дело новый председатель? С приходом Андропова на первый план вышли бывшие партработники. Они старались войти в доверие к новому председателю. Зарекомендовать себя его сторонниками».
В кругах профессионалов советской разведки к Андропову относились с уважением…
Вадим Алексеевич Кирпиченко, длительное время бывший первым заместителем начальника разведки, так характеризовал Андропова:
«Юрий Владимирович был первым председателем КГБ, который с одинаковым интересом и рвением занимался и большой политикой, и оперативными делами разведки и контрразведки. В органах госбезопасности Андропов пользовался огромным авторитетом и любовью. Был он многолик: мог быть строгим и недосягаемым, мог быть близким и простым… Кто-то его не любил, кто-то, может быть, ненавидел, но все видели в нём умного человека. Крупного государственного деятеля, сторонника осторожных реформ, которому, увы, не было отпущено времени на их осуществление».
Между тем чрезвычайные обстоятельства не заставили себя ждать.
Вот что писал в своих воспоминаниях Маркус Вольф:
«1968 год был отмечен в США, во Франции и в Федеративной республике кульминацией студенческих волнений и движений протеста…
В начале 1968 года студенческие волнения в странах Запада приняли драматические формы. Это занимало моё внимание гораздо сильнее, нежели события у наших восточных и западных соседей, поэтому я и осознал критическое обострение ситуации в Чехословакии относительно поздно.
Годом раньше, во время государственного визита шаха Реза Пехлеви в Западный Берлин, полицейским был убит западногерманский студент Бенно Онезорг, что вызвало волну возмущений в тамошних университетах. Едва она спала, как весной 1968 года неонацист совершил покушение на одного из лидеров внепарламентской оппозиции Руди Дучке, и за этим последовали новые волнения.
Восстание студентов во Франции дошло до уличных боёв с полицией. Профсоюзы объявили забастовку солидарности, имевшую следствием массовое стачечное движение. Рабочие и студенты занимали предприятия.
Для целого поколения события 1968 года являются историческим рубежом. Протест против дальнейшей эскалации вьетнамской войны перерос в выступления против существующих властей. Движение протеста в Федеративной республике вылилось в политическое противоборство с целью воспрепятствовать принятию бундестагом чрезвычайных законов…»
Остаётся только удивляться тому, что именно в это время началась так называемая «Пражская весна» (или же «события в Чехословакии»), вызвавшая как по мановению дирижёрской палочки возмущение «прогрессивной общественности» в различных уголках земли. Тут же поугасли студенческие волнения, гораздо тише стали протесты против войны во Вьетнаме. Получился прямо-таки подарок судьбы – а может, прекрасно спланированная акция чьих-то спецслужб? Скорее всего, этого мы никогда не узнаем…
Не станем сейчас вдаваться в подробности произошедшего в те далёкие годы: изначально известно, что тогдашние события на Чехословацкой земле происходили не без участия вездесущего ЦРУ, имели свою тайную подоплёку и явились очередным звеном в противостоянии двух систем.
С середины 1967 года удалось парализовать основные звенья государственной политической системы ЧССР: Президиума ЦК КПЧ, Национального собрания, правительства Национального фронта. Органы исполнительной и законодательной власти, по существу, перестали выполнять свои функции к ноябрю 1967 года. ЦК КПЧ и его аппарат бездействовали. В самом центральном партийном органе создалась обстановка подозрительности и взаимного недоверия.
«Весной нам стало известно – и наши товарищи об этом информировали, и по другим линиям информация шла, – что в Чехословакии процветает антисоветчина, – рассказывает нам сотрудник разведки, хорошо знавший Алексея Николаевича Ботяна. – Тогда ещё не был отработан механизм “цветных революций”, но контрразведывательный аппарат у них стал антисоветским, полиция – то же самое, на ответственные посты в государстве потихонечку выдвигали людей, которые были против нашего блока… В общем, обстановка усложнялась. И тогда руководство наше – оно не с кондачка решало – поставило нам задачу: “Надо помочь”. В мае наш отдел был поднят по тревоге, поступила команда: вылететь, находиться там и ждать распоряжений… Через день мы были в Берлине, где подхватили Ботяна, и на следующий день, через Мюнхен, выехали в Прагу на двух машинах с дипломатическими номерами. Ботян управлял одной из них. Он нужен был нам как человек, который знал язык, знал регион. Прага была ещё не “фронтовая”, но отношение к русским было не очень хорошее…»
Чем занимались в Праге Алексей Николаевич и его товарищи? Конкретного ответа на этот вопрос мы не получили – в том числе и от него самого. Ботян, помнится, от ответа аккуратно ушёл. Но можем сказать со стопроцентной уверенностью: никого не убивали, не похищали, ничего не взрывали – в общем, «ужастики» про КГБ рассказывать не надо. А то, что укрепили «агентурные позиции», так в этом нет никакого сомнения.
Продолжавшиеся многие месяцы разлад и противоречия в ЦК КПЧ в январе 1968 года вылились в политический кризис, причины которого были тесно связаны с наличием в партии оппозиции, образовавшейся ещё после XII съезда КПЧ (1962). Кроме того, руководство партии недооценило опасность западной политики «наведения мостов». Отдельные руководители даже содействовали её претворению в жизнь, расширив сотрудничество с Западом и сведя на нет идеологическую работу.
«На первый взгляд, всё происходившее в Чехословакии было правильно и даже где-то красиво, – вспоминает генерал-майор Ефим Гордеевич Чикулаев, который в 1968 году был капитаном, старшим оперуполномоченным особого отдела КГБ СССР по 19-й мотострелковой дивизии, дислоцировавшейся в Группе советских войск в Германии. – В январе 1968 года первым секретарём ЦК Чехословацкой компартии стал Александр Дубчек [61], который объявил курс на решение экономических проблем. Потом чешское руководство перешло к либерализации в политическом плане: в частности, была декларирована свобода слова, которая вскоре вылилась в оголтелую критику КПЧ, требование роспуска органов безопасности и другие аналогичные решения. В общем, свобода была “односторонней” и имела очень чёткую антигосударственную, антикоммунистическую направленность. Реально это была идеологическая обработка населения. И вот на этой волне к власти в стране фактически пришли правые: в апреле было сформировано новое правительство во главе с Черником. Вскоре “либералы” начали переходить от слов к делу, и чем дальше – тем решительнее. Под разными предлогами из всех государственных органов, в том числе – из госбезопасности, органов внутренних дел, контрразведки – было уволено порядка 300 тысяч человек, в основном тех, которые смотрели на восток, то бишь на Москву. Был ликвидирован Чехословацкий союз молодёжи. А вскоре уже дошло до лозунгов: “Тащи на виселицу всех, кто сотрудничает с русскими!”…»