А потом он убил меня

Меня потряхивает от предвкушения. Накось выкуси, Ник-Гнойник.
«Мне нужно перечитать „Бегом по высокой траве“».
Хорошая идея, просто отличная, так и скажи своим читателям. Эл. Лишние продажи мне уж точно не помешают.
«Победа этой книги стала неожиданностью, всего лишь вторым случаем в истории, когда престижную награду получил дебютант с первым романом. Я до сих пор помню ощущение открытия, возникшее, когда я впервые ее прочел. Открытия и откровения. Это удивительная, тонко описанная история играет со временем, будто…»
Тут я пропускаю кусок, потому что сама история мне уже известна.
«Однако встреча с Эммой Ферн научила меня, что порой не существует никакой связи между написанием великого романа и способностью его автора выразить себя.
Слушать рассказ госпожи Ферн о ее будущем романе не менее затруднительно, чем вникать в схему метро. И если продолжить аналогию, в обоих случаях невозможно не заблудиться».
Мне приходится перечитать этот абзац, потому что сперва я думаю, что неправильно его поняла. Потом я дочитываю статью до конца, и, сказать по правде, у меня нет никакого желания думать об этом интервью. Ни единого словечка из него помнить не желаю.
Я в ярости. Не то чтобы статья особенно цинична или жестока, просто я в ней выгляжу чуть ли не аутисткой. Мол, мне под силу написать великолепный роман (хоть тут автор статьи отдает мне должное), однако об этом в жизни не догадаешься по беседе со мной. Гонски не углубляется в эту тему, нет, но определенно дает понять, что дела обстоят именно так.
А сентенция про «алтарь самой себе» у меня в кабинете! Только подумайте, они разместили даже фотографию моей пробковой доски! Пожалуй, это самая мерзкая часть во всей статье. Я прекрасно знаю, как выглядят алтари: у моей мамы был такой, посвященный Богородице. Ничего особенного, просто на комоде в спальне стояла статуэтка Девы Марии, на которой висели четки, да пара свечей рядом. При мне мама их не зажигала, но иногда, вернувшись из школы, я чувствовала запах воска. А потом узнала, что так и выглядит алтарь. Тогда как моя пробковая доска со всякими статейками, которым в обед сто лет, и любопытными фактами, слишком короткими для альбома с вырезками, — это никакой не алтарь. Господи помилуй, я же не молюсь перед ней! Разве что перед тем, как усесться за стол, говорю: «Боже, пожалуйста, пошли мне вдохновение», но это ведь не считается?
Но хуже всего тот абзац, где говорится, что я будто бы не расположена обсуждать влияние, которое Беатрис оказала на роман как таковой. Это ранит меня сильнее всего. Я ведь рассказывала Элу про ее влияние, много и подробно, помню как сейчас. И вообще, Беатрис-то кропала криминальные истории, и какое, скажите на милость, тут могло быть «влияние»? Или мне нужно было укокошить в первой главе всех персонажей, а остаток романа выяснять, кто виноват? Может, по мнению Гонски, это принесло бы мне Пултоновскую премию? Читая такой мусор, я совершенно забываю, что роман на самом деле создала Беатрис. Но я ведь написала целую книгу о наших с ней отношениях, чего ему еще надо? Можете назвать меня сумасшедшей, но я рассчитывала, что статья будет обо мне.
Вот в чем проблема с писаками из «Нью-йоркера»: им тоже хотелось бы сочинить роман, который возьмет крупнейшую литературную премию. Вот только лауреат здесь я, а ты, Эл, всего лишь автор статейки.
Мне следовало бы выпить кофе, прежде чем читать эту чепуху, но теперь я наливаю себе чашечку и вспоминаю слова Ника во время презентации: «Статья чудесная! Вы там настоящая, Эмма, ухвачена самая суть!» До чего же гнусный тип с этими его бровками домиком и фальшивой внимательностью. Что я ему такого сделала, а?
Жужжит телефон. Даже не глядя, я уже знаю, что это Фрэнки. Когда я беру трубку, статья даже не упоминается: Бадоса звонит пригласить меня пообедать, а еще напоминает, что я обещала показать ему несколько глав.
— Я думала, ты хочешь, чтобы я имела дело исключительно с… как же его фамилия? С Валидом? И только с ним. По твоим словам, он теперь отвечает за мой роман.
 
— Но я угощу тебя обедом, так что ты только в выигрыше, — возражает Фрэнки.
— Значит, встретимся в ресторане. Главы я принесу, но они у меня на флешке. Прислать тебе их на мыло?
— Наверное, лучше принеси на работу. Хочу почитать рукопись вместе с тобой. Проанализируем текст совместно, чего уж там. — Это заставляет меня рассмеяться.
Я знаю, что статья неизбежно всплывет, а еще знаю, что Фрэнки не хочет ставить меня в неловкое положение. Его больше интересует будущее. Но я не страдаю малодушием.
— Надо подать жалобу, Фрэнки, — заявляю я. — Потому что интервью чудовищно переврано. Кем возомнил себя этот Эл Гонски? В «Нью-йоркере» есть отдел жалоб? Я ведь оскорбление просто так не оставлю. Спорим на что угодно, этот мелкий прощелыга — просто женоненавистник. Знаешь, бывают такие мужики.
— Не гони лошадей, Эмма. Притормози. Ты зря себя накручиваешь. Статья не так плоха.
— Еще как плоха!
— Нет, статья отличная. Ты в ней выглядишь, скажем так, интересной.
— Интересной? Правда? Вот уж спасибо, Фрэнки!
— Прекрати, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебя ни к какой категории не причислишь и на составляющие не разложишь, ты для этого слишком незаурядная.
— Спасибо еще раз.
— Не за что, и я говорю серьезно. Ты слишком много беспокоишься о том, что подумают люди. Эл показал тебя с по-настоящему необычной стороны, вот так-то. А ты придаешь слишком большое значение мелочам.
Я вздыхаю:
— По-моему, ты просто хочешь меня утешить, ну да ладно, проехали.
— Давай пообедаем. Не терпится прочесть, что у тебя получилось.
— Разумеется, схема метро.
— Замолчи, Эмма, и приезжай.
* * *
— Вот, держи. И не говори теперь, что я никогда ничего тебе не приношу.
Фрэнки поднимает взгляд и удивляется, увидев, что я стою перед ним. Он так поглощен какими-то своими делами, что не подозревал о моем присутствии, пока на его письменный стол не брякнулась флешка, которую я торжественно уронила туда с большой высоты.
— Скажи мне, что это именно то, о чем я подумал, — просит он.
— Это именно то, о чем ты подумал.
Фрэнки встает.
— Можно взглянуть?
— Я для того ее и принесла.
Обожаю Фрэнки. Он уже горит энтузиазмом. А ведь после статьи в «Нью-йоркере» мог бы, мягко скажем, разувериться в моих способностях излагать связный сюжет. Как там выразился этот мерзкий тип? «Все равно что изучать схему нью-йоркского метро: как ни старайся, все равно заблудишься». Слова, может, и другие, но смысл тот же.
Однако Фрэнки ясно дал понять, что доверяет мне. Еще бы! Я спасла его издательство, когда принесла туда «Бегом по высокой траве». Если бы не я, быть ему банкротом.
— Я знаю, что мне понравится, — уверяет Фрэнки, — и не переживай из-за статьи, ладно? Дело не в тебе, а в чересчур ретивом журналюге.
— Тут не поспоришь.
Он сует флешку в разъем, открывает файл, и я вижу его замешательство из-за зеркального текста, этой весьма остроумной выдумки Сэма, но не даю никаких подсказок, лишь понимаю по смене выражения его лица, что он довольно быстро, как и я, разобрался, что к чему. Когда Фрэнки поднимает взгляд, слегка повернув голову набок, вид у него довольно занятный.
Я усаживаюсь перед столом.
Ладно, может, не самое умное начинать книгу с такого абзаца. Может, когда я его читала, меня уже одолевала похоть. Может, идея вообще дурацкая. Теперь я очень нервничаю. Фрэнки — первый, кто читает черновик. Не слишком ли я понадеялась на Сэма? Ему вообще можно верить? Может, он все подделал — и сайт, и прочее. Если вдуматься, быть писателем-призраком весьма удобно.
«Да-да, по меньшей мере одиннадцать моих книг попали в список бестселлеров „Нью-Йорк таймс“. Какие именно? Простите, не могу сказать. Просто поверьте на слово».
Сейчас я удивляюсь, как могла так сглупить. Уж конечно, надо было у Сэма хоть рекомендации попросить. Должны же быть какие-то доказательства того, что он говорит правду. Так нет же, зачем мне доказательства, я же и так верю каждому встречному-поперечному, который пожелает повесить лапшу мне на уши. И потому постоянно попадаю в неприятности. Вот и Беатрис тогда обманом завлекла меня в…