А потом он убил меня

— Знаю, — кивает Наташа, ошибочно приняв мой жест за проявление возмущения и снова помахивая рукой в воздухе, — полная глупость. Толком не пойму, чего она от меня хотела и почему вообще ко мне обратилась, но я, разумеется, отказалась, мол, к чему мне твоя книга, Беатрис? Я художница. С какой стати мне лезть в литературу?
Я оборачиваюсь к бару, залпом допиваю вино и отдаю бармену бокал с просьбой повторить. А потом снова обращаю лицо к Наташе и спрашиваю:
— И что дальше? — Сердце по-прежнему бешено частит.
— Ничего, — пожимает плечами она. — Но Беатрис ко мне переменилась. Как будто не могла простить отказ. Возможно, вы никогда не сталкивались с этим ее качеством, но она иногда бывала весьма эгоистичной.
— Правда? — изумляюсь я.
— Да, знаю, удивительно, учитывая, какой она была великодушной и замечательной, плюс все остальные качества, из которых состоял ее характер, но поверьте мне: если человек не шел у нее на поводу, то мигом становился персоной нон гранта.
— Ого!
— В любом случае дело прошлое. — Наташа снова всплескивает рукой.
Мне хочется спросить, знала ли она, о какой книге шла речь, но ей явно ничего не известно, ведь в противном случае она, по сути, знала бы и обо мне тоже.
— Не уверена даже, нашла ли Беатрис того, кто согласился ей помочь, — вторит она моим мыслям. — Хотя, если честно, я так до сих пор и не понимаю, о чем шла речь.
— Да, я тоже.
Я делаю большой глоток и оглядываюсь по сторонам в поиске каких-нибудь, каких угодно знакомых. Жажду поймать чей-нибудь взгляд и притвориться, будто меня позвали. Первая часть мне удается: я ловлю взгляд человека, которого не ожидала здесь встретить. Это Сэм; он разговаривает с кем-то, но уже заметил меня. Он улыбается и жестом показывает, что сейчас подойдет.
— Неудивительно, что вас она не стала просить о такой услуге, — продолжает Наташа.
— Почему? — Я снова смотрю на нее и делаю очередной глоток.
— Ну, понимаете, вы же писательница. А ей нужен был тот, у кого нет ничего общего с литературой и амбиций тоже нет, во всяком случае в этой области. — Она качает головой. — Должна сказать, Эмма, что Беатрис, по-моему, грешила привычкой использовать людей.
— Неужели?
— Не следует плохо говорить о мертвых, так что я, пожалуй, остановлюсь. — Она касается моей руки и улыбается. Я тоже ей улыбаюсь: а что остается, если у меня пропал дар речи? — Но, возможно, Ханна, ее агент, была исключением, — продолжает Наташа, сделав большие глаза, как будто только что припомнила шикарную сплетню. — Как вы считаете? Я чуть со стула не упала, когда узнала, что именно она убила Беатрис! Кто бы мог подумать! Господи! Я не была с ней знакома, а вы?
— Я?
— Эмма, забыл сказать! Поздравляю! — Рядом со мной материализуется Ник, он касается моего локтя, и я с большим трудом сдерживаю позыв вырвать руку.
— С чем, Ник? Кстати, это Наташа.
— О-о, здравствуйте, я большой поклонник вашего творчества, — уверяет Ник.
— Вам знакомы ее работы? — недоверчиво ляпаю я.
Он поворачивается ко мне:
— А разве не все их видели?
— Спасибо, — говорит Наташа, — вы очень любезны. Поздравляю с выходом книги.
Ник картинно изображает вычурный поклон, выставив одну руку вперед, а другую заложив за спину, и мне хочется поддать ему коленкой в лицо. Как тебе понравится такой спектакль, а, Ник? Но я так благодарна ему за прерванный разговор, что решаю не цепляться.
— А поздравления со статьей в «Нью-йоркере», Эмма. — Он не то чтобы ухмыляется в прямом смысле, просто на лице у него появляется самодовольная улыбочка, губы чуть изгибаются, уголки рта чуть поднимаются.
— Спасибо, Ник. Я не сообразила, что она уже вышла.
— Нет, пока не вышла. Мне про нее Фрэнки рассказывал, а у меня в «Нью-Йоркере» есть друг. Он прислал мне статью на мыло. Вы же не возражаете, правда? Ничего, что я прочел ее заранее? Она выйдет на этой неделе, нужно было мне подождать до тех пор. Надеюсь, я ничем вас не задел?
Этот парень совсем спятил? Или просто готов на что угодно, лишь бы все крутилось исключительно вокруг него?
 
Кто-то касается сзади Наташиного плеча, и она издает радостное восклицание.
— О чем тут речь? — раздается у меня за спиной голос Сэма.
Сам он кладет ладонь мне на поясницу. Я разворачиваюсь так, что его рука слетает. Он подается вперед и шепчет мне на ухо:
— Занятно встретить тебя здесь.
— О том, что Эмма дала интервью для «Нью-йоркера» и оно выйдет в понедельник, — бросается на помощь Ник.
— Поздравляю! — с неподдельным энтузиазмом говорит Сэм.
«Смотри, как это делается, Ник, — думаю я. — Искренность выглядит вот так».
— Спасибо. Они публикуют цикл интервью с лауреатами премии Пултона. — Последние слова предназначены исключительно Нику, на лице которого все еще держится идиотская улыбка. — И, конечно, я не возражаю, что вы прочли статью, — говорю я ему, а сама прикидываю, как бы убить Фрэнки, чтобы тот подольше помучился. — С чего бы мне возражать? В конце концов, мы с вами оба, знаете ли, сотрудничаем с лучшим на свете издателем.
Ник поднимает глаза к небу и кладет ладонь на грудь, изображая громадное облегчение. Не понимаю, он надо мной издевается или действительно думает, что выглядит… ну, не знаю… мило?
— Не могу дождаться, когда вы сами прочтете интервью. Оно чудесное! Вы там настоящая, Эмма, ухвачена самая суть! Вам очень понравится.
— Спасибо, Ник, — отвечаю я и поворачиваюсь к Сэму, чтобы полностью переключиться на него. — Что ты тут делаешь? — спрашиваю я его.
— Пришел на презентацию книги. А ты что тут делаешь?
Я смеюсь. Конечно, почему бы ему сюда не прийти? Мы работаем в одной сфере. Просто мне довольно-таки неловко демонстрировать всему миру, насколько близкое у нас знакомство.
— Взять тебе еще бокал вина? Что ты пьешь? — спрашивает Сэм, касаясь моей щеки.
Я отдергиваю голову и тихо прошу:
— Пожалуйста, не надо на людях.
Он дает своей руке упасть вниз и говорит:
— Извини, — как раз в тот момент, когда я краем глаза замечаю ухмылку на губах Ника, который смотрит прямо на нас.
  
ГЛАВА 25
 
Когда я просыпаюсь утром в понедельник, мне первым делом приходит в голову, что статья в «Нью-йоркере» вышла практически сразу после моего позорного фиаско в «Вильямс-Сонома», и это очень удачно, даже я сама бы не спланировала лучше. Не знаю, поверил ли Ник в мою басню про бабульку-преследовательницу, но вид у него тогда стал перепуганный, поэтому будем надеяться, что да. Я хихикаю про себя, вообразив, как он станет шарахаться от каждой встречной и поперечной низкорослой старушки. Господи, вот бы он прыгнул в Гудзон, прихватив заодно свой снобизм, псевдоинтеллектуальность и черные водолазки.
«Статья чудесная! Вы там настоящая, Эмма, ухвачена самая суть! Ничего, что я прочел ее заранее?»
Видимо, ему по-настоящему завидно, раз он так запел, демонстрируя фальшивую радость за меня.
Что ж, Ник-Гнойник, придется тебе еще некоторое время повариться в своей зависти. Пусть-ка юного Ника раздавит понимание, что я не только лучше пишу — в конце концов, лишь один из нас получил премию Пултона, и, насколько мне известно, это не он, — но и куда более знаменита. Пусть немножечко подумает об этом, прежде чем прыгнуть в Гудзон.
Я быстро одеваюсь, спускаюсь к газетному киоску и покупаю журнал. Меня чуть-чуть разочаровывает отсутствие на обложке моей фотографии, хоть я и убеждала себя, что ее появление маловероятно.
— Там статья обо мне, — говорю я продавцу, когда он берет у меня мелочь.
— Правда? Вы какая-то знаменитость?
— Да, я Эмма Ферн. — Я похлопываю по журналу. — Взгляните на досуге.
— Непременно! — бодро отвечает он.
Вернувшись за кухонный стол, я пролистываю страницы, пока не нахожу нужную.
«В рамках серии статей о лауреатах премии Пултона: Эмма Ферн, или Не судите о книге по обложке. Автор — Эл Гонски».