Одна маленькая ошибка

Джек прокашливается.
– Я понимаю, насколько тебе грустно это слышать, Элоди, но твои родные не любят тебя так, как Аду. Просто не любят. – Он смотрит мне прямо в глаза, искренне, грустно и зло. – Первенца всегда ценят больше.
Он совершенно прав, и от этого еще больнее. Но даже так я не могу решиться на предложенный им план.
– Я должна вернуться.
– Если вернешься прямо сейчас, сломаешь всю свою жизнь. И мою тоже.
Я качаю головой.
– Если ты сейчас вернешься, меня арестуют.
– Нет.
– Ложный плен, соучастие в похищении.
– Нет, – повторяю я, в глубине души подозревая, что друг прав.
– Ты пропустила семейный обед, намеченный на воскресенье. Про твое исчезновение уже сообщили в полицию, и та начала поиски. Если вернешься сейчас и расскажешь, как все было на самом деле, получится, что я напрасно испортил себе жизнь.
– Я тебя не просила об этом.
– Но все уже произошло. Я пытаюсь помочь тебе. Помочь добиться всего, о чем ты столько лет мечтала. Если ты вернешься в Кроссхэвен сегодня, то придется рассказать полиции правду, и тогда меня арестуют. Если вернешься через неделю или две, мы сможем рассказать нужную историю – про человека в маске, про хижину в лесу, про то, как ты сбежала при первой возможности, – и меня не арестуют, а ты получишь свой контракт. А про то, что у тебя его изначально не было, никому знать не обязательно. Элоди… – Джек страдальчески кривится, словно мое имя жжет ему рот. – Пожалуйста.
Я понимаю, что не могу больше спорить с ним.
– Все уверены, что «Харриерс» собирается выпускать мой любовный роман.
– А ты скажи, что криминальная история оказалась более интересной для публики.
У Джека трясутся руки. Ему страшно. Он думал, что помогает мне, что он прилетел с небес и спас меня, как эдакий ангел, которого он сам так и не дождался.
– Извини. – Он прижимается лбом к моему лбу, и все, что я вижу, – его бездонно-голубые глаза. И понимаю, как должна поступить.
  
После
   
Глава четырнадцатая
 
Шестой день после исчезновения
Адалин Арчер
Я уже сто лет никому не писала писем. С тех самых пор, как мы были детьми, – помнишь, Элоди, как однажды летом мама заставила нас написать письмо канадским родственникам? Прошло уже немало времени с того дня, как я в последний раз ощущала вес ручки в пальцах и слышала, как она шуршит по бумаге. Понятия не имею, о чем тебе рассказать. С чего бы начать…
Я сегодня снова приходила к твоему дому, постояла на противоположной стороне улицы. Там теперь «место преступления», все затянуто бело-голубыми полицейскими ленточками. Хотя тебя нет уже без малого неделю, а полиция и криминалисты облазили окрестности вдоль и поперек, в палисаднике все равно дежурит констебль. Твою фотографию во всех новостях показывают – и ты бы разозлилась, увидев, какую они выбрали. Это снимок с моего предсвадебного ужина, помнишь такой? Ты улыбаешься, но фото сделано с неудачного ракурса, слева, а ты всегда говорила, что у тебя с левой стороны лоб странно выглядит, хотя это совершенно не так. Я вообще не понимаю, как тебя можно неудачно сфотографировать.
Ладно, проехали. Я сама не знаю, зачем продолжаю ходить к твоему дому. Мне прекрасно известно, что внутри разгромленная спальня. Когда ты не явилась на обед, мама очень расстроилась, но нашла, чем оправдать твой поступок, – дескать, ты или над редактурой засиделась, или неожиданно вспомнила, что у тебя смена в «Кружке», – но я все равно разозлилась. Подумала еще: Элоди в своем репертуаре, что хочет, то и делает.
Я заказала нам с мамой на десерт шоколадно-апельсиновый торт, твой любимый, и, хотя стараюсь есть поменьше сладкого, все равно слопала торт до последней крошки, тебе назло, хоть и понимала, что потом придется на пробежку вечером выйти, чтобы куда‐то деть все эти калории. А потом мы поехали к тебе – книга не книга, нельзя же заставлять людей целый час ждать тебя в ресторане.
Мама первой заметила, что входная дверь приоткрыта. Я уже собиралась кулаком постучать, но тут мама потянула за ручку, и дверь открылась. Прямо как в фильме ужасов, медленно и со скрипом. А внутри темнота. Мы оцепенели. И все вокруг будто замерло. Словно весь дом задержал дыхание, притаившись. Мама позвала тебя и зашла внутрь.
  
А я поняла, что ты пропала.
Мы еще до спальни не дошли, а я уже поняла. Потому что в этом доме совершенно не было тебя – твоей энергетики, твоих эмоций.
Разобранную кровать, опрокинутый стакан и треснутую вазу можно было бы списать на то, что ты всегда была неряхой, но никакая неряшливость не смогла бы оправдать кровь на разбитом зеркале и осколки на полу. Мама их тоже увидела и сразу заголосила: «Элоди, Элоди!», точно так же, как в тот день, когда ты в супермаркете потерялась. Тебе было шесть, ты чего‐то испугалась и спряталась в стеллаже с рулонами туалетной бумаги. Мы тебя минут пятнадцать искали, и мама не переставала голосить, даже когда ты нашлась и она тебя обняла так крепко, что у тебя от ее пальцев красные пятна на руках остались.
А тогда, увидев беспорядок в спальне, мама бросилась по коридору в ванную, и я едва успела ее перехватить и сказать, что надо вызвать полицию. Но она меня не услышала и побежала вниз, в гостиную – и так удивилась, будто ожидала увидеть тебя там, свернувшуюся калачиком на любимом диване с книжкой.
– Мам, пожалуйста, давай…
Но она оттолкнула меня и побежала на кухню. Пришлось поймать ее за руку.
– Это место преступления! – рявкнула я. – Не надо тут топтаться!
Она побледнела – мои слова вырвали ее из бредового заблуждения, что ты просто решила поиграть с нами в прятки в этом крохотном домике.
Я приходила туда несколько раз со дня твоего исчезновения, но сегодня дежурный констебль впервые меня узнала. Я приветственно махнула ей рукой, и она махнула в ответ. А по дороге домой я заскочила к маме с папой.
Всю неделю у папы был такой взгляд, знаешь, ищущий, неуверенный, как будто он потерял ключи или телефон. А мама… ну, она опять начала нести всякий самоутешительный бред: «Элоди, наверное, уехала в отпуск и забыла нас предупредить. – Хотя прекрасно знает, что паспорт, телефон и банковские карты так и лежат у тебя дома на обычном месте. – Она скоро вернется. У нее же книга должна выйти. Ну, может, хоть загорит немножко. А то она никогда не загорает, в отличие от тебя, Ада».
Мы сели в гостиной и молча пили сладкий чай. Я думала, что к своим тридцати трем уже познала все виды молчания – и неловкое, и напряженное, и раздраженное… Но для того молчания, которое воцарилось в родительском доме, я вряд ли подберу подходящее описание. Тяжелое, но при этом хрупкое – понимаешь, о чем я? Опустошив чашку до половины, я не выдержала и включила телевизор. И мы все дисциплинированно в него уставились.
А там как раз показывали ролик Королевского общества защиты животных на тему жестокого обращения: женщина в униформе забирала из какой‐то хибары замученную собаку. Сначала показали испуганные глаза псины крупным планом, а потом камера медленно повернулась, позволяя разглядеть тело. Бугристые красные пятна – ожоги от затушенных сигарет. Рубец на боку, оставленный ножом. Ярко-красный шрам на шее от тугой веревки.
Вот так люди обращаются с животными.
И вот так они обращаются с другими людьми.
Может, пока мы тут сидим и чаевничаем, тебя мучают, как эту собаку?
После этого я быстро собралась и ушла домой. Мне как раз только что привезли новый комод для второй гостевой комнаты. Ты бы, наверное, из принципа сказала, что он тебе не нравится, но на самом деле непременно купила бы себе нечто подобное, если бы хватало денег. Я не раз замечала, как ты пытаешься скрыть зависть за равнодушием, когда приходишь к нам в гости.
Впрочем, неважно. Я думала, что нашла для этого комода подходящее местечко в небольшой нише у двери, но, как только я поставила его туда, оказалось, что ему там не место вовсе. Тогда я передвинула его к камину, и вышло нечто вовсе несуразное. Я оттащила его туда, где раньше стояло кресло. Стало лучше, но все равно не так, как надо. В общем, сколько бы я ни двигала злосчастный комод, он все равно смотрелся не так, как я представляла. То слишком сильно выпирал, то, наоборот, оказывался задвинут, то слишком влево, то, блин, слишком вправо! Я употела, разозлилась и, уже сама не соображая, что делаю, схватила его и пихнула вперед. И он рухнул прямо на пол с таким грохотом, что стало ясно: на паркете останется огромная царапина.