Одна маленькая ошибка

– Господи… – шепчу я, а затем зову погромче: – Джек! Джек!
Дверца машины распахивается, и я кое‐как выбираюсь наружу. Меня так колотит, что ноги подгибаются. Джек привлекает меня к себе, и я висну на нем, с трудом веря, что все это мне не снится.
– Ты ранена, – говорит он, и я слышу в голосе нотки ярости. – Дай посмотреть. – Взяв меня за руку, он бережно стаскивает пропитанный кровью бинт.
– Надо в полицию позвонить, – говорю я.
Меня снова начинают душить слезы – на этот раз от облегчения. Джек же целиком сосредоточен на моей ране.
– Только сначала обработаю порез.
– Не верится, что ты пришел… Не верится… – начинаю я, а затем, спохватившись, спрашиваю: – Погоди, а как ты меня нашел?
– У тебя еще где‐нибудь болит? – Он явно старается не смотреть мне в глаза.
– Как ты меня нашел, Джек?
Он молчит, и я мгновенно забываю про слезы и вырываю руку из его пальцев. Сердце колотится так, что вот-вот через уши выпрыгнет.
– Это что, твоих рук дело? Это ты…
– Нет. – Джек подается вперед, но я отшатываюсь – от растерянности, от страха, потому что весь мой мир, кажется, разваливается на куски. – Боже, Элоди, да я бы никогда тебе не навредил. Ни за что на свете. Неужели ты решила, что это был я?
Он явно ошарашен тем, что такая мысль вообще могла прийти мне в голову. Я и сама, честно говоря, ошарашена, ведь это же Джек. Тот самый, что всегда обо мне заботился. Но мне необходимо услышать его ответ.
– Как ты нашел меня, Джек?
– Он не должен был тебе навредить.
Все становится ясно, и по спине у меня ползет холодок.
– Это все подстроил ты.
Джек даже не думает возражать.
– Господи боже… – Я отворачиваюсь и опираюсь на машину, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Элоди…
– Никаких «Элоди»! – огрызаюсь я, разворачиваясь. – Как ты вообще мог так поступить со мной? Я чуть с ума не сошла от страха! Я была уверена, что он меня убьет!
– Не драматизируй.
– «Не драматизируй»? – разъяряюсь я окончательно. – Кто‐то вломился прямо ко мне домой и напал на меня! Кто это был, Джек?! – Я бью его в грудь изо всех оставшихся сил. – Кто это был, мать твою?!
– Какая разница?
Мне отчаянно хочется отвесить ему затрещину.
– Один приятель, – уклончиво отвечает Джек.
– Мой сталкер?
– Приятель, задолжавший мне услугу. Элоди…
– Отвези меня домой.
– Послушай…
Но я не собираюсь слушать. Развернувшись, я направляюсь в лес. Как есть, босиком. Мелкие камешки и сучки нещадно вонзаются мне в ступни, но я все равно иду вперед. Потому что я зла. Зла как черт.
– Элоди! – Джек обгоняет меня, преграждая путь. – Я сделал это ради тебя. Из-за всего того, о чем мы с тобой говорили. У тебя нет ни работы, ни денег, ты вот-вот потеряешь жилье, а потом и всех близких, если они узнают о твоем обмане. Как ты собираешься объяснять Флоренс, куда делась книга, которую она попросила посвятить ее сыну?
– А каким образом вот это все может мне помочь? – отвечаю я вопросом на вопрос.
– В «Харриерс» хотят настоящее преступление – ну так вот им настоящее преступление. Пока все будут думать, что тебя похитили, ты несколько дней проведешь в «Глицинии».
Предложение настолько абсурдное, что я даже не нахожусь с ответом.
– Коттедж пустой. Стоит на отшибе. А потом ты вернешься с историей, подходящей для книги. Очередная хорошенькая блондинка, которой есть о чем рассказать. И тогда за тобой не только «Харриерс» будет бегать, а все крупные издатели до единого.
Я смеюсь, ведь нельзя же нести такую чушь на полном серьезе.
– Помнишь, тогда, в детстве, мы наткнулись на хижину в роще Марли, неподалеку от «Глицинии»? Когда надумаешь найтись, переберешься туда – она находится достаточно близко к коттеджу, чтобы до нее можно было легко дойти, но не настолько, чтобы это вызвало подозрения.
– Ты шутишь, да?
– Проведешь ночь в хижине, а потом выйдешь на шоссе и дождешься первой же машины. А полиции скажешь, что тебя держали в хижине.
– А виноватым окажется тот самый «приятель», которому ты заплатил за нападение?
– Он не должен был причинять тебе боль. – Джек вздыхает. – А ты скажешь, что не знаешь похитителя. На нем была маска, и лица ты так и не увидела. Всего несколько дней, а? Дай журналистам раскрутить твою историю, а потом вернешься и напишешь книгу. И все твои проблемы решатся.
  
Джек, видимо, думает, что предлагает мне волшебное золотое яблочко, избавляющее от бед, но я‐то вижу, насколько оно червивое. Гнилое. Поэтому я качаю головой.
– Полиция непременно выяснит, что это была твоя затея.
– Перед тем, как тебя похитили, я уехал из города и написал об этом в Сети. Никто не догадается, что я причастен к твоему исчезновению, меня ведь даже в твоем районе не было на тот момент. А сегодня я уехал из Лондона, сел на поезд до Кроссхэвена, сошел на полпути, взял машину и поехал за тобой.
Он и впрямь продумал абсолютно все, до последней мелочи.
– Мог бы предупредить меня.
– Ты бы никогда не согласилась на такое. Тебя всегда подталкивать приходится. – Джек снова вздыхает. – Я и хотел, чтобы ты сопротивлялась, тогда не придется лгать полиции про похищение. Достаточно не говорить всей правды о том, что творилось между похищением и возвращением.
Джек говорит уверенно и рассудительно, даже не допуская мысли о том, что я могу возразить, – как будто его план уже благополучно сработал. И эта непоколебимая уверенность в том, что именно так мне и следует поступить, заразительна.
– Ты невероятно талантливо пишешь, Элоди, но талант не имеет значения, потому что рынок так по-дурацки устроен. Думаешь, он только сейчас таким стал? Литературные агенты получают процент от сделки. Ты занимаешь место другого клиента, который, вероятно, принес бы Ларе деньги, а значит, она вышвырнет тебя, если ты не напишешь текст, который она сумеет продать. Ты бросила все ради того, чтобы издать книгу. И тебе просто необходим контракт, чтобы все твои жертвы не оказались напрасными. Сейчас у тебя есть шанс заполучить договор. – Джек берет меня за плечи. – Я верю в тебя. Боже правый, Элоди, ты даже не представляешь, как далеко я готов зайти ради твоего счастья. А как далеко зайдешь ты, Фрей?
Он говорит совершенно серьезно, безо всяких шуток.
– Хватит уже с нас безумных выходок, Джек. Мы давно не подростки.
– Да, мы выросли. Но если вдуматься, чем твоя нынешняя жизнь отличается от твоей жизни тогда?
Я заливаюсь краской от злости и унижения.
– Да пошел ты! – Стряхнув его руки, я направляюсь прочь. Джек не отстает, благо ноги у него длинные и шаги, соответственно, широкие.
– Когда твои родичи узнают, что ты их обманула, ты потеряешь всё, и их в том числе. А если послушаешься меня, получишь всё.
Я замедляю шаг. Лес вокруг как будто сжимается, и весь этот зеленый простор начинает казаться не шире гроба. Джек прав. Я и сама это понимаю. И останавливаюсь.
– А как же мои родители?
– Несколько дней переживаний в обмен на шанс всей жизни. Всего несколько дней. Они же не найдут твой труп в озере на самом деле.
– Они за эти несколько дней с ума сойдут. Я не могу так с ними поступить. И не буду.
– Всю свою жизнь ты чувствовала себя квадратной плиткой, пытающейся втиснуться в круглую выемку своей семьи. Все, что волнует твоих родителей, – это Ада, ее дом и ее муж, иными словами, то, чем можно демонстративно потрясти перед носом у знакомых. И им совершенно наплевать на тебя и твои амбиции, потому что тобой нельзя похвастаться.
Джек меня просто‐таки без ножа режет, озвучивая все мои глубинные переживания. Я невольно съеживаюсь, но вместо того, чтобы признать его правоту и подтвердить собственную ничтожность, иду в атаку:
– Господи, Джек, не у всех в семье такие отношения, какие были у вас с Джеффри! – Слова вылетают изо рта, как брызги яда, и я моментально жалею об этом.
С Джека мигом слетает маска самоуверенности, и он снова превращается в маленького мальчика, которому нужно, чтобы его хоть кто‐нибудь любил. Но сказанного не воротишь. В этом самая большая опасность слов: как только они вылетают наружу, ты уже не властен над ними. Они повисают, как вишни на ветках, кислые или сладкие, неважно – рано или поздно их кто‐нибудь сорвет и проглотит.