Одна маленькая ошибка
– Я рада, что ты получила, что хотела, Пчелка Элли.
Детское прозвище бьет меня по голове, как обухом. Я уже сто лет его не слышала. Так меня называла только Ада: по ее словам, в детстве я была докучливой, как пчела, жужжала и носилась с места на место, однако без меня в нашем доме все завяло бы.
– Ты тоже – у тебя и муж, и дом в отличном районе.
– Да, – отвечает Ада, помолчав. – Нам обеим повезло.
Я вспоминаю, в каком тоне шел их с Итаном разговор. Все полагают чету Арчеров счастливейшей парой мира, ведущей идеальную жизнь. Мне и самой частенько так кажется. Но иногда, глядя на сестру, я замечаю грусть в ее глазах. Может, на самом деле ее идеальный дом – идеальная золотая клетка.
– Ада, – осторожно интересуюсь я, опасаясь спугнуть доверительную атмосферу, воцарившуюся здесь, в закутке между плитой и холодильником, – у вас с Итаном все нормально?
Сестра смотрит прямо на меня – и ее взгляд пронзает насквозь.
В этот момент дверь кухни резко распахивается и к нам заглядывает мама:
– Ада, тебя Итан зовет.
Я выдерживаю еще пять минут вечеринки, а затем понимаю, что больше не могу. Слишком уж скребут кошки на душе. Не попрощавшись ни с кем, я прихватываю пальто и ускользаю из дома. Ковыляя по усыпанной гравием дорожке, я думаю лишь о том, где взять силы, чтобы переставлять ноги; наконец оказавшись на улице, я замечаю чью‐то тень – и, подняв глаза, испуганно охаю.
Это он.
Стоит, смотрит. Желтоватый свет уличного фонаря отражается в его круглых очках. На нем опять черный джемпер и голубая ветровка-анорак, хотя на улице еще жарко. Что‐то такое мелькает в его глазах – то ли удивление, то ли торжество. Я абсолютно уверена, что он следовал за мной по пятам, и от этой мысли кровь стынет в жилах. Я рефлекторно поднимаю руки, отступая обратно к дому, – и всякий раз, когда я делаю шаг назад, преследователь делает шаг вперед.
– Оставь меня в покое, – шиплю я с напускной решительностью.
– Я…
Договорить он не успевает: я цепляюсь каблуком и заваливаюсь через низкую оградку палисадника, разбитого перед домом Ады. С размаху ударившись о землю, я чувствую, как хрустит запястье, – и кричу от боли. Мужчина бросается вперед, хватает меня за травмированную руку, и я кричу снова. Вспыхивает свет, слышатся чьи‐то громкие шаги. Баюкая ноющую руку, я замечаю, как мимо проносится темный силуэт. Я поднимаю взгляд – это Джек, бросившийся на незнакомца с кулаками. Раздается влажный хруст – попал, кажется. Мужчина падает на спину, с рычанием зажимая разбитый нос, кровь течет у него из-под пальцев.
Джек подхватывает меня под локоть, помогая встать.
– Ты цела?
Я киваю. Сердце едва не выскакивает из груди. Мужик скулит, корчась на асфальте.
– Не вздумай подойти к ней еще раз, сукин ты сын, – цедит Джек, обернувшись, и уже поворачивается, чтобы подойти к противнику, но я успеваю поймать его за руку – и запястье снова пронзает боль.
А за спиной у нас уже собирается толпа; я слышу, как папа громко кричит: «Что случилось?», как мама зовет меня по имени.
Джек оглядывается через плечо – сквозь толпу гостей к нам пытается пробиться Чарли. Незнакомец с трудом поднимается на ноги и бросается наутек. Джек рвется следом, но на этот раз его успевает поймать брат.
Я же смотрю вслед сталкеру – тот сворачивает за угол, растворяясь в темноте.
Глава одиннадцатая
Восемью днями раньше
Элоди Фрей
Сегодня годовщина смерти Джеффри. Каждый год наши с Джеком семьи устраивают ужин в его честь. С самого начала мы договорились о том, что собираемся в доме моих родителей – было бы неловко устраивать поминки у Кэтрин, почти на том же самом месте, где ее муж покончил с собой.
Всякий раз ужин проходит по одному и тому же сценарию: мы вспоминаем о благотворительной деятельности Джеффри, о его чувстве юмора, которое мой отец считал излишне американским; мы вспоминаем хриплый смех и любовь к виски. И не упоминаем при этом о вспыльчивости Джеффри, о том, как они с моим отцом подрались на лужайке прямо перед домом Вествудов, не поделив деньги, выигранные на скачках, и о том, как отец поколачивал Джека, а потом застрелился.
В первую же годовщину смерти Джеффри Джек пришел к нам чуть раньше назначенного времени, прихватил с кухни два стакана и увел меня в сад. Там он достал бутылку виски, украденную из отцовского кабинета, и заявил, что будет весьма символично почтить память отца глоточком его любимого напитка – только мы вдвоем, раз уж так вышло, что именно мы последними видели Джеффри живым и стали первыми, кто увидел его мертвым. Позже это стало нашей традицией: каждый год мы вдвоем выпивали по стаканчику виски, прежде чем сесть за общий стол.
Поэтому я и стою сейчас возле дома Джека с бутылкой виски в руке, впервые осмелившись покинуть квартиру со дня той вечеринки у Ады. Моя семья настояла, чтобы я вызвала полицию перед тем, как отправиться домой, хотя я практически умоляла их ничего не делать. Ну, теперь у меня есть номер заявления и обещание полицейских «внимательнее посматривать по сторонам».
Постучавшись в дверь, я жду ответа. Пришлось явиться пораньше на целый час, потому что мне еще предстоит извиниться: я неделю не отвечала на звонки Джека. Он единственный, кто знает о моем обмане, поэтому смотреть ему в глаза – значит смотреть в глаза собственному позору. Но нельзя же вечно прятаться! Джек не отвечает, поэтому я достаю запасной ключ, который он сам мне выдал, и вхожу, стаскивая туфли.
И тут он зовет меня по имени – откуда‐то с первого этажа, так что я направляюсь к лестнице, и уже на полпути успеваю заметить кого‐то краем глаза и поворачиваюсь. И буквально сразу же слышу женский стон. Потом я вижу их обоих – сквозь открытую дверь в комнату Джека, абсолютно голых, в самый разгар процесса. Джек с рычанием толкается в девицу – я вижу только его загорелую спину и две бледные ноги, обхватившие его за талию.
Я так и замираю на лестнице, не в силах отвести взгляд.
Джек стискивает запястья партнерши, двигаясь все резче, и она кричит одновременно от боли и удовольствия, а затем поворачивает голову и, столкнувшись взглядом со мной, взвизгивает от неожиданности.
Черт.
Развернувшись, я бегу по лестнице обратно.
Джек зовет меня, за спиной слышатся его шаги, и я, как есть, босиком, добегаю до двери и пытаюсь открыть ее, – но рука моего друга успевает прижать дверь обратно. Пару мгновений мы с Джеком пытаемся отдышаться, и я чувствую, как от него пахнет сексом, чужим потом и сладостью женского цветочного парфюма.
– Элоди, блин, как тебя сюда занесло?
Джек в ярости. Я не нахожу сил повернуться и молча смотрю на закрытую дверь из серого дерева, даже сквозь одежду ощущая исходящий от тела Джека жар. Вместо объяснений я поднимаю повыше бутылку виски и выразительно ею болтаю.
– Подожди здесь, – велит он.
– Джек…
– Подожди, сказал.
Он уходит обратно, и я наконец‐то поворачиваюсь, глядя на голую спину и бедра, наспех обмотанные простыней.
И внутри все сжимается. Как же неловко‐то… То есть я в курсе, что Джек – завзятый бабник, это ни для кого не секрет, но я ни разу не заставала его с кем‐то. И помимо шока, я чувствую еще что‐то – и совершенно не хочу разбираться, что именно. Слишком уж смахивает на ревность. А это уже совсем неправильно. Я не желаю отношений с Джеком. Он для меня как брат.
В памяти всплывает Ноа – и у меня перехватывает дыхание. С тех пор, как он умер, у меня никого не было. Я завидую Джеку, вот в чем дело. Мне завидно, что у него есть то, чего у меня больше нет, а хотелось бы.
Я подхожу к лестнице и слышу голоса – сначала громкие, а затем резко притихшие. Заинтригованная, я поднимаюсь на пару ступеней и прислушиваюсь.
– Кто она? – У девушки явный ирландский акцент. – Как ее зовут?
– Не имеет значения.
– Но…
– Я же сказал тебе – выметайся отсюда, – отвечает Джек неожиданно зло. Я моргаю, огорошенная такой переменой.