Одна маленькая ошибка

– Элоди, дорогая, поздравляю с получением контракта. Это большая победа. – Кэтрин притягивает меня к себе и целует в щеку. Руки у нее ледяные. Джеку от нее достались длинные ресницы, светлые волосы и верхняя губа той формы, что зовется «луком Купидона». Все отмечают, что он куда больше похож на мать, чем на отца.
– Так приятно, что мы снова собрались вместе, – добавляет моя мама, сжимая руку миссис Вествуд. – Ты только посмотри на наших детей, Кэтрин, – совсем уже большие!
Ада присоединяется к нам, доливая дяде Грегори выпивку – именно в стакан, потому что пивные бутылки, с точки зрения сестры, выглядят вульгарно.
– Спасибо, золотце, – кивает дядюшка, а затем с улыбкой добавляет, глядя на нас с Джеком: – Из вас обалденная парочка получилась бы.
Я закатываю глаза, а Джек, как обычно, подыгрывает, целуя меня в лоб.
– Нет-нет, из них и друзья замечательные, – откликается Кэтрин. – Просто замечательные.
Она говорит это совершенно непринужденным тоном, но я вижу, как ее пальцы сжимают бокал – аж костяшки побелели. Кэтрин и Джеффри считали меня недостойной их сына – семья у них была куда более обеспеченной, чем наша. Джеффри абсолютно четко продемонстрировал, что он думает на эту тему, когда застукал нас с Джеком, тогда еще подростков, за поцелуем. За первым – и, благодаря яростной отповеди Джеффри, последним.
Чья‐то рука приобнимает меня за плечи.
– К тому же все знают, что мой братец – тот еще кобель! – встревает Чарли.
Я смеюсь, позволяя ему обнять меня покрепче. Чарли высокий, стройный, темноволосый, со щетиной модной длины. Но если Джек – дерзкий, уверенный в себе и похож на темный шоколад, поначалу сладкий, но оставляющий на языке горечь, то его старший брат – мягкий и добродушный; он словно глоток ледяной воды в жаркий день: сначала чувствуешь себя неуютно, а затем – хорошо.
– Ты молодец, мелкая, – говорит он мне в макушку, – все так и сияют от гордости.
Гости смотрят на меня с улыбками – все, кроме Джека, молча потягивающего напиток из бокала. А у меня улыбка такая широкая и неестественная, будто рот раскроили ножом.
Через какое‐то время я ухожу в кухню перевести дух и посидеть в тишине. Мне грустно, что жизнь не стала такой, какой я ее представляла. Что я постоянно разочаровываю своих родных. Что так и не смогла добиться успеха, даже ради Ноа. И теперь придется либо рассказать всем правду, что никакого контракта и не было, или соврать – в очередной раз, – что контракт сорвался. Но где взять на это силы? Все пожертвовали собственными делами, чтобы собраться сегодня здесь. В последний раз родные и близкие собирались ради меня на праздник восемь лет назад, когда я университет окончила. Господи боже, восемь лет! Что же, выходит, я за эти годы не добилась ничего, что стоило бы отпраздновать всей семьей?
Бо́льшая часть фотографий в гостиной родительского дома – это достижения Ады, развешанные, как жемчужные бусы, на обоях от Лоры Эшли. Вот Ада, улыбающаяся на фоне светло-голубой «ауди», подаренной Итаном на тридцатилетие, вот Ада и Итан на Амальфитанском побережье на собственной свадьбе, вот счастливые новобрачные с ключами от этого самого дома, где мы собрались сегодня…
Дверь кухни приоткрывается, словно кто‐то собирался войти, но передумал, и до моих ушей долетает обрывок чужой ссоры:
– …Я просто хотел сказать, что тебе не стоило сегодня пить вино. Доктор же говорил…
– Я помню, о чем говорил доктор, – огрызается Ада, прерывая Итана на полуслове. Дверь открывается пошире, но затем снова дергается, словно кто‐то с той стороны попытался закрыть ее. – Ты что делаешь?
– Не надо уходить посреди разговора. – Итан устало вздыхает. – Если мы хотим добиться беременности, нужно следовать предписаниям врача.
– «Мы»? – Ада смеется, холодно и зло.
– Что?
Повисает тяжелая пауза. Сердце у меня тревожно стучит; этот разговор явно не предназначался для моих ушей. Наверное, стоит уйти куда‐нибудь в прачечную, пока меня не заметили.
– Возвращайся к гостям, – сухо велит Ада. – Со стороны хозяев невежливо оставлять их без внимания надолго.
  
– Хорошо.
Судя по звуку шагов, Итан уходит.
Я подскакиваю со стула, намереваясь уйти в подсобку, но не успеваю: Ада решительно заходит в кухню и, увидев меня, вздрагивает, хватаясь за сердце.
– Господи, Элоди! Что ты здесь делаешь?
– Голову проветриваю.
Ада хмурит брови – шикарные, надо отметить, брови, прямо как на рекламных плакатах косметики, – и уже открывает рот, чтобы задать еще пару вопросов. Отвечать мне на них совершенно не хочется, поэтому я наношу упреждающий удар:
– А ты сама что здесь делаешь – разве тебе не нужно развлекать гостей?
Ада закрывает рот и коротко оглядывается на двери кухни, гадая, сколько я успела услышать.
– За лимонадом пришла, – отвечает сестра просто. – А то он закончился.
Она подходит к холодильнику, и я замечаю, как напряжены ее плечи и шея. Я ни разу не слышала, чтобы они с Итаном цапались или хотя бы в чем‐то друг с другом не соглашались. Кажется, сейчас на идеально отполированной поверхности их семейной жизни обнаружилась царапинка. А у сестрицы еще и руки дрожат…
– Ада, у тебя все в порядке?
Я настороженно жду ответа, но сестра упорно продолжает ковыряться в холодильнике, как будто не желая со мной разговаривать. Интересно, насколько часто люди задают Аде такие вопросы, – глядя на нее, в жизни не подумаешь, что у нее хоть что‐нибудь может быть не так. А затем она все‐таки поворачивается и устало смотрит на меня. Не знаю уж, в чем дело – в размолвке с Итаном или в неудачной остроте Руби, – но, кажется, сейчас мне подвернулась возможность наладить наши отношения. Судя по глазам, Ада тоже так подумала.
– Да, – отвечает она преувеличенно бодро, – все замечательно. Прием гостей – дело утомительное, но мне нравится этим заниматься.
Я киваю, огорченная ложью сестры, но, с другой стороны, мне ли ее осуждать?
– А ты как? – спрашивает Ада, подходя ближе, тем же мягким тоном, каким она разговаривала со мной после смерти Ноа. – У тебя все хорошо?
Я благодарна ей за этот вопрос, заданный явно не из пустой вежливости, – пускай мне тоже неизбежно придется солгать. Ведь если я отвечу честно, правда разлетится повсюду: слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Моя жизнь окончательно развалится, и я не уверена, что смогу потом собрать ее по кускам.
– Да, все хорошо, – вру я. – Все просто зашибись как хорошо.
– Вот и славно! – радуется Ада, и я даже слегка огорчаюсь, что она мне поверила. – И… да. – Ее радость гаснет. Пристроив бутылку лимонада на разделочную стойку, сестра задумчиво барабанит пальцами по столешнице. – Не обращай внимания на слова Руби. Если у тебя нет ребенка, это не значит, что ты неполноценная.
– Безусловно. Да и вряд ли она впредь полезет учить меня жизни после сегодняшней вечеринки.
Губы Ады растягивает улыбка.
– У нее было такое лицо, когда ты про вагину с анусом сказала!..
Мы смеемся. Искренне, взахлеб. Ада так хохочет, что у нее краснеют щеки, а глаза начинают слезиться.
Неожиданно мне в голову приходит одна мысль, и я зачем‐то озвучиваю ее:
– Не понимаю, как вообще с ней можно общаться – она иногда такой засранкой бывает…
– А кто не бывает? – возражает Ада. – Руби, конечно, позволяет себе иногда нетактичные замечания, но всегда поддерживает меня. Мы разговариваем обо всем на свете.
Я киваю, хотя, конечно, горько осознавать, что наши отношения с сестрой уже давно перестали быть такими близкими.
– Знаешь, – заявляет Ада, – отрадно видеть, как ты живешь собственной жизнью, занимаешься тем, чем хочешь, и следуешь за своей мечтой.
Я молчу, не зная, как реагировать. Такие эпизоды – большая редкость. Впервые с похорон Ноа ледяная стена между нами подтаивает, и Ада снова напоминает сестру, а не просто знакомую. Меня подмывает спросить, почему она тогда утром ушла, не сказав ни слова, но портить момент не хочется, поэтому я отвечаю коротким «спасибо».